Он ощутил, как внутри что-то надломилось — не со звуком, а глухо, будто в самой глубине груди, где обида сплелась с унижением. Его лицо, до этого побелевшее от потрясения, постепенно наливалось густым румянцем злости. Он смотрел на неё — и в его взгляде уже не было ни правоты, ни справедливости. Осталась лишь необузданная ярость, почти звериная. Он проиграл в споре. Его доводы, примеры, вся система ценностей, выстроенная на образе жертвенной Нины, рассыпалась под натиском её ледяного спокойствия. Когда слова иссякли — осталась только сила.
Он шагнул вперёд. Потом ещё. С каждым движением расстояние между ними сокращалось до минимума — он вынуждал её либо отступить назад, либо оказаться лицом к лицу с его гневом. Он был крупнее и выше — и использовал это как оружие. Его фигура нависла над ней подобно грозовой тени: тяжёлой и давящей. Из груди вырывались короткие резкие вдохи.
— Ты… — начал он хрипло; голос его изменился: стал низким и угрожающим, будто рык из глубины горла. — Ты считаешь себя вправе говорить так о Нине? В моём доме?
Он не прикоснулся к ней ни пальцем. Но воздух между ними словно сгустился от напряжения; он вибрировал от его злобы. Это было открытое давление — попытка заставить её дрогнуть под весом его тела там, где она только что сокрушила его морально. Он склонился ближе; их лица разделяли считанные сантиметры. Ему хотелось увидеть страх в её глазах — чтобы уверенность исчезла под напором.
Но Валерия не двинулась с места. Не отвела взгляда ни на миг. Она стояла прямо как струна под натяжением и смотрела снизу вверх без тени страха или покорности в глазах. Там было другое выражение — холодное наблюдение человека, изучающего повадки примитивного существа с предсказуемой агрессией. Она выдержала взгляд, дыхание и попытку давления без малейшего движения назад или вниз головой. И именно эта непоколебимость довела его до исступления.
— Кто ты вообще такая, чтобы судить её?! — прорычал он ей прямо в лицо. — Ты живёшь здесь! Пользуешься всем! Тебе бы благодарной быть! А ты рот открываешь на мою семью!
Он ждал реакции: слёз, испуга или хотя бы извинений… Но она молчала так же стойко и спокойно, позволяя его гневу рассыпаться о собственное молчание как волна о скалу берега.
Когда голос сорвался окончательно и превратился в сиплый хрип; когда он остановился перед ней тяжело дыша в ожидании ответа — она заговорила.
Тихо-тихо.
Настолько негромко произнесённые слова заставили его напрячь слух сквозь шум крови в ушах:
— Ещё раз я услышу подобное от тебя, Данило… — проговорила она ровно и отчётливо выговаривая каждое слово так же чётко как приговор зачитывают судьи: медленно и бесповоротно. — Ещё раз ты посмеешь явиться сюда с криками и требовать от меня заботы о твоих родственниках… И твоя семья будет видеть тебя только по выходным.
Она сделала паузу ровно настолько длинную, чтобы он успел осознать сказанное.
— Если я сочту нужным позволить это.
Слова прозвучали почти шёпотом… но эффект их был подобен удару колокола среди ночной тишины: звонкий и оглушительный одновременно.
Данило застыл на месте.
Всё то бешенство внутри него вдруг исчезло так же резко как вспыхнуло: будто кто-то окатил ледяной водой изнутри.
Он сделал шаг назад… потом ещё один…
На лице появилось выражение настолько чуждое для него самого и для Валерии одновременно: не злость… не обида… даже не растерянность…
А пустота…
Пугающая своей неподвижностью тишина внутри урагана…
И тогда уголки губ медленно поползли вверх в кривой усмешке – горькой до боли…
