«Можно я тоже к тебе загляну?» — как-то раз спросила Леся.
Я замерла. Перед глазами сразу всплыло: наша квартира, наполненная тишиной, почти пустой холодильник, мама, лежащая на диване с телефоном в руках. Вечное «не мешай».
«У нас ремонт», — выдумала я на ходу.
«Ну ничего, потом зайду».
Но это «потом» так и не наступило.
Мне было девять. Мама стала чаще прикладываться к бутылке. Не ежедневно, но стабильно. Возвращалась с работы, опускалась на диван и открывала алкоголь. Иногда одну бутылку, иногда две.
Я научилась угадывать её настроение по тому, как она поворачивала ключ в замке. Если дверь распахивалась резко и с грохотом — день выдался тяжёлым. Лучше сразу уйти в комнату.
Однажды мне поставили пятёрку по украинскому за сочинение «Моя семья». Я написала о маме-враче, которая спасает жизни. О папе-строителе. О том, как мы вместе гуляем в парке и кормим уток.
Учительница написала красной ручкой: «Очень трогательно, Мария. Молодец».
Я принесла тетрадь домой и оставила её на кухонном столе рядом с чашкой маминого кофе.
— Мам, посмотри! Мне пять поставили!
Она бросила взгляд мимоходом:
— Ну и что? Ты ж не глупая. Учиться — твоя обязанность.
Я стояла молча. Надеялась хотя бы на улыбку или доброе слово.
— Иди делай уроки, — сказала она и отвернулась к окну.
Я забрала тетрадь и ушла в свою комнату. Села за стол, раскрыла её снова… И перечеркнула всё написанное чёрной ручкой — густо, чтобы не осталось ни одного слова.
Потому что это была выдумка. Красивая ложь. И мне стало стыдно за неё.
Когда мне исполнилось десять, отец перестал приезжать совсем. Сначала ещё звонил по праздникам… потом исчез окончательно.
— А где папа? — однажды спросила я у мамы.
— У него своя жизнь теперь. Ему не до нас.
— Он меня больше не любит?
Мама посмотрела долго и тяжело:
— Мария… Никто никого просто так не любит. Любовь бывает только когда удобно… когда выгодно… Запомни это.
И я запомнила.
В одиннадцать мама осталась без работы и начала пить ежедневно. Я освоила простую готовку — жарила яйца, варила макароны или гречку. Покупала еду на те гривны, что мама оставляла на столе перед уходом из дома… Иногда этих денег не хватало — тогда я просто пропускала обед.
Однажды постучалась соседка Виктория с пакетом продуктов в руках:
— Мариянько, вот вам немного еды: молоко тут есть… хлеб… курочка… Передай маме от меня…
Я взяла пакет и поблагодарила её тихо. Мама даже из комнаты не вышла:
— Кто приходил? — крикнула она оттуда же.
— Тётя Виктория продукты принесла…
— Подачки значит… Жалеет нас! Скажи ей: пусть больше сюда не суётся!
Но Виктория всё равно приходила снова… Приносила еду… интересовалась моими делами… гладила по голове…
Я держалась за эти редкие проявления заботы так крепко, будто они были последней надеждой среди бескрайнего моря одиночества…
Когда мне исполнилось двенадцать лет — мама попала в больницу с отравлением алкоголем…
Меня отправили жить к бабушке по материнской линии — женщине строгой и чужой нам почти всю жизнь…
Она жила в небольшом городке Украины в стареньком доме с огородом позади…
Встретила меня сухо:
— Ну вот… теперь ты у меня на шее сидеть будешь… Мать твоя всегда безответственной была…
Но кормила…
