Женщина раскрыла папку, и передо мной предстали знакомые распечатки: копии моих записей, договоров, те самые листы с подделанной «моей» подписью.
— Это… это ошибка, — начал заикаться Ярослав. — Это всё она… то есть… мама… Просто недоразумение…
— Как ты мог такое сказать! — взвизгнула Людмила. — Это ты всё придумал! Я только помогала! Она ведь больная, ничего не соображает!
Они посыпались, как трухлявые доски под тяжестью сапога. Каждый пытался переложить ответственность на другого. Врач вспотел так сильно, что под мышками выступили тёмные пятна.
— Я лишь выполнял просьбу… — бормотал он, пока следователь раскладывал перед ним его заключения: однотипные, словно скроенные по одному лекалу.
Я сидела в кресле, сжав пальцы в замок, и ощущала звуки вокруг: шелест бумаг, тяжёлое дыхание присутствующих, дрожание стекла от шагов в коридоре. И вдруг среди всего этого шума я услышала тишину внутри себя. Наступил мой момент.
— Хватит, — произнесла я.
Голос прозвучал неожиданно: глуховатый от долгого молчания и одновременно уверенный. Все обернулись ко мне так резко, будто до этого меня вообще не замечали.
— Оксанка… — выдохнул Ярослав. По дрожанию его губ я поняла: теперь он действительно испугался.
Я поднялась. Ноги подкашивались от напряжения, но пол казался твёрдым и надёжным.
— Я слышу вас, — проговорила я чётко и спокойно. — Уже давно слышу. Слышала ваши разговоры о моих справках. Как вы смеялись над моей глухотой. Как делили мою квартиру при живой мне.
Людмила судорожно вцепилась в спинку стула.
— Она врёт… она же ничего не слышит…
— Все ваши разговоры записаны, — продолжила я без взгляда на неё. — Каждое слово зафиксировано. Здесь есть копии этих записей. Такие же лежат ещё в двух местах. Если со мной что-то случится — они станут достоянием других людей.
Я повернулась к следователю:
— Они пытались признать меня недееспособной ради квартиры. Годами оформляли бумаги за моей спиной под предлогом моего состояния здоровья. Да, я была больна… но не глупа. И больше не позволю вам решать за меня то, что касается моей жизни и моего имущества.
Я снова посмотрела на Ярослава и Людмилу:
— Всё кончено.
В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно: где-то капля воды ударилась о металлическую раковину. Мой голос стал самым громким звуком здесь впервые за долгое время.
Дальше события развивались стремительно: допросы сменялись протоколами; у врача изъяли документы; у Ярослава забрали телефон; у Людмилы дрожали пальцы при подписании объяснений. Меня попросили выйти в коридор и подождать там решения следствия.
На жёсткой лавке пахло хлоркой и сыростью старых стен; я сидела молча и осознавала: назад дороги больше нет.
Затем началась долгая череда недель: обыски дома; шелест пакетов с документами; следователи вытаскивали из шкафов папки с договорами и квитанциями; пыль клубилась в воздухе и оседала на всём подряд; соседи перешёптывались на лестничной площадке каждый раз при виде людей с чёрными портфелями.
Ярослава лишили должности со скандалом; бывшие коллеги старались обходить его стороной; одна из сотрудниц дала показания против него — походка уверенного мужчины превратилась в шарканье человека под постоянным страхом повестки из суда. Людмила металась по учреждениям с попытками «урегулировать вопросы», но её обращения сопровождались пачками исков от тех арендаторов жилья, которых она обманула годами ранее. Всё чаще знакомые фамилии всплывали среди судебных делёнок…
Психиатр оказался втянутым в крупное расследование; его имя появилось в новостях вместе с обвинениями; его прежняя самодовольная улыбка больше не могла спрятаться ни за каким белым халатом или дипломом на стене кабинета…
Тем временем я подала заявление о разводе. В медицинском учреждении подтвердили официально: слух частично восстановлен настолько, чтобы жить без опекунства или ограничений дееспособности по здоровью.
Адвокат – тот самый человек, к которому когда-то направила меня Ирина – уверенно сопровождал меня по коридорам суда с запахом бумаги и старого линолеума вперемешку с ароматом кофе из автомата у стены…
На заседании моя речь была спокойной: я рассказала о своей жизни тогда – во что верила… какие слова слышала сквозь двери… когда они думали – я ничего не понимаю… Положила перед судьёй записи разговоров… распечатки… заключения экспертов…
Судья внимательно слушал мои слова и делал пометки ручкой на полях дела… А внутри меня исчезал образ беспомощной женщины – той самой потерянной фигуры прошлого… На её месте возникала другая – та самая женщина… которая научилась жить среди тишины с тростью наперевес… но не позволила себя продать…
Когда всё завершилось окончательно – развод оформлен официально… имущество разделено по закону – я впервые за долгие годы вошла одна в свою квартиру…
На лестничной клетке пахло варёным картофелем и свежей краской после ремонта…
Замок щёлкнул мягко… дверь открылась легко…
Я вошла внутрь… прислонилась спиной к прохладному косяку…
В квартире почти ничего не было – матрас на полу… пара коробок… старенькие шторы…
Я распахнула окно настежь – внутрь ворвался тёплый воздух улицы… шум машин… лай далёкой собаки… чей-то смех…
Поставила цветок на подоконник – тот самый горшочек привезённый мною сюда как символ начала новой главы…
Включила музыку…
Первые ноты показались резкими после долгого молчания – убавила громкость инстинктивно…
Но уже через минуту почувствовала мурашки бегущие по коже…
Слова песни доходили до меня не только через слух – всем телом ловила их вибрации…
Со временем появились шкафчик для одежды… столик у окна… плед мягкий как облако… запах домашнего супа наполнил пространство уютом…
Я записалась на курсы помощи людям вроде меня прежней – тем кто живёт среди тишины мира и боится быть использованным этой самой тишиной…
Мы собирались небольшими группами при общественной организации – помещение пахло пылью архивных папок вперемешку с чайными пакетиками…
Я рассказывала им простые вещи:
Как важно читать каждую бумагу;
Хранить документы;
Не доверять первому встречному;
И главное — просить защиты без стыда или страха…
Иногда приглашали выступить перед другими людьми;
Я делилась своей историей;
Кто-то слушал молча;
Кто-то плакал;
Но все понимали главное:
Даже если ты не слышишь —
У тебя есть голос —
Нужно лишь найти способ дать ему прозвучать…
О судьбе Ярослава или Людмилы узнавать приходилось случайно:
Соседка однажды пробормотала в лифте про судебные дела против него;
Про то как он бегает между инстанциями;
Про то как Людмила продала машину чтобы покрыть долги;
Что ей едва хватает средств свести концы с концами…
Я слушала эти слова спокойно —
Не спрашивала подробностей —
Мне было достаточно знать одно:
Свою часть истории я завершила —
Маски сняты —
Жизнь возвращена себе обратно —
А дальше пусть идут своей дорогой без моего участия…
Однажды вечером закрыв дверь квартиры,
услышав щелчок замка,
я осталась одна посреди густой,
почти физически ощутимой тишины…
Постояла немного,
прислушиваясь к себе,
к своему дыханию,
к ритму сердца внутри груди…
Затем подошла к музыкальному устройству,
прикоснулась пальцем к кнопке воспроизведения
и вдруг рассмеялась вслух –
звонко,
по-настоящему свободно!
Этот звук был мой выбор –
мой язык –
моя новая жизнь!
