Вышла на крыльцо и глубоко вдохнула прохладный октябрьский воздух. Руки дрожали — не от страха, а от прилива адреналина. От того, что впервые за долгие годы осмелилась произнести вслух то, что давно зрело внутри.
Позади хлопнула дверь. Я обернулась — Лариса. Единственная в семье, с кем у нас были по-настоящему тёплые отношения.
— Оксанка, подожди минутку.
— Лариса, не надо меня уговаривать. Я не стану просить прощения.
— И не собиралась тебя уговаривать, — она подошла ближе и достала пачку сигарет. — Будешь?
— Нет, я не курю.
— А я вот позволяю себе иногда. Когда нервы шалят.
Она закурила и выпустила струю дыма в хмурое небо.
— Ты правильно поступила, Оксанка. Давно пора было его поставить на место.
— А почему ты сама этого не сделала?
Лариса усмехнулась уголком губ.
— Потому что завишу от него. Он мне пять лет назад деньги на операцию дал. До сих пор этим попрекает. А ты — нет. Ты свободная.
Свободная… Слово прозвучало непривычно. Я никогда прежде так о себе не думала.
— Лариса, а зачем ему вообще понадобилось обсуждать мою зарплату? Ему-то какое дело?
Она затянулась и помолчала немного перед ответом.
— Он хотел тебя использовать, Оксанка. Ему на точке нужен человек надёжный: чтобы ни пил, ни крал — вот он и решил: племянница родная никуда не денется. Поставит тебе ставку в шестьдесят гривен и будет гнуть за троих. Как со всеми остальными делает.
— И ради этого нужно было меня при всех унижать?
— Это его способ воздействия: сначала сломать человека морально, убедить в собственной ничтожности — а потом протянуть руку помощи. Тогда человек чувствует благодарность и становится покорным. Богдан всегда так поступает.
Я смотрела на окна дома; за занавесками мелькали силуэты — наверняка обсуждали меня взахлёб.
— Ну что ж… Не угадал он со мной.
— Вот именно, Оксанка. Именно так.
***
Обратно я ехала электричкой домой. За окном проносились поля, перелески и унылые деревушки под серым небом. Телефон вибрировал каждые несколько минут — сообщения сыпались в семейный чат одно за другим.
Зоя: «Оксанка совсем страх потеряла! Мужчину при всех оскорбила!»
Никита: «Богдан расстроен сильно… Так нельзя с близкими.»
Вероника: «Оксана, ты чего творишь? Он же помочь хотел!»
Я читала всё это с усмешкой на лице. Помочь… Все они прекрасно видели сцену унижения при всех гостях — но виноватой оказалась я лишь потому, что отказалась играть роль бедной родственницы с вечной благодарностью в глазах.
Я написала одно короткое сообщение: «Со мной всё нормально. Просто больше не намерена терпеть хамство — независимо от того, кто его проявляет.» И вышла из чата без сожаления.
Телефон замолчал окончательно.
Дома я заварила чай и устроилась у окна с кружкой в руках. Маленькая однокомнатная квартира в панельке — да, тесновато… Но это мой уголок мира. Купленный благодаря материнскому капиталу и кредиту, который я тянула семь лет без чьей-либо поддержки или помощи со стороны семьи.
На полке стояли фотографии моих школьных классов разных лет: каждый год новые лица — первоклашки с испуганными глазами и рюкзаками больше их самих; выпускники выше меня ростом с серьёзными взглядами взрослых людей… На обороте надписи: «Любимой Оксанке», «Спасибо вам», «Вы самая лучшая».
Вот оно моё настоящее богатство: не счета в банках или дорогие машины с коттеджами… А эти дети — те самые ребята, которых я научила читать книги и писать сочинения; которым помогла научиться думать самостоятельно; которые спустя годы возвращаются ко мне уже взрослыми людьми со своими детьми и говорят: «А вы помните рассказ про динозавров? Я до сих пор их обожаю».
Богдан этого никогда не поймёт… Да оно ему и ни к чему вовсе.
***
Прошёл месяц прежде чем позвонила Вероника:
— Оксана! Почему ты пропала? Ни слуха ни духа!
— Дел много было… Четверть закрывала ведь…
— А-а-а ну да… Ты же учительница… — её голос скользнул по той самой нотке снисходительности… — Слушай… Я по делу звоню… Богдан попал в больницу…
