Свекровь с силой ударила кулаком по столу, отчего чашки задрожали и подпрыгнули. Муж сидел рядом, с выражением обиженного школьника. Я переводила взгляд с одного на другого, не понимая — это шутка или они всерьёз?
— Оксана, я спрашиваю в последний раз: куда ты дела деньги?
Галина смотрела на меня так, будто я только что вынесла из дома семейные ценности. Глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Рядом Владимир — мой супруг и отец наших детей — согласно кивал.
— Мама права. У нас было восемьсот тысяч на счету, а теперь осталось сто двадцать. За три месяца! Куда всё ушло?
Я приоткрыла рот, собираясь объяснить. Но тут же передумала — ведь для меня всё было ясно, а вот для них почему-то нет.
— Владимир, ты серьёзно сейчас?
— Вполне.
— И ты действительно не знаешь, куда делись деньги?
— Если бы знал — не стал бы спрашивать.
Он смотрел прямо мне в глаза — искренне и открыто. Как человек, уверенный в своей правоте. Или как тот, кто давно привык лгать и уже не замечает этого.
Я достала телефон из сумки.
— Хорошо. Давайте разбираться вместе.
***
Мне сорок три года. С Владимиром мы вместе уже пятнадцать лет, у нас двое детей: Маричке тринадцать лет, Данилу девять. Работаю экономистом в проектной организации и получаю пятьдесят пять тысяч гривен в месяц. Владимир трудится менеджером в строительной фирме — у него зарплата около семидесяти тысяч.
Жили мы вполне нормально: без излишеств, но и без нужды. Своя квартира, автомобиль имеется, летом ездили отдыхать к морю раз в год. Финансы держали под общим контролем — один счёт на двоих с равным доступом.
По крайней мере я так считала.
Последние полгода поведение Владимира начало меняться: стал задерживаться допоздна на работе, телефон держал при себе даже дома и раздражался по пустякам. Я списывала это на усталость или напряжённую обстановку в офисе — не хотела думать о худшем.
А потом приехала свекровь.
Галина жила в Житомире и наведывалась к нам пару раз за год. Каждый её приезд был сродни буре: проверка холодильника входила в обязательную программу визита наряду с ревизией шкафов и критикой методов воспитания детей. И всегда находилось что-то неправильное по её мнению.
Но этот приезд побил все рекорды.
Она появилась утром без звонка и предупреждения: я была на работе, дети учились в школе, а Владимир якобы находился на совещании. Она позвонила ему напрямую и потребовала срочно приехать домой. Так мы втроём оказались за кухонным столом — где меня обвинили чуть ли не в хищении семейных средств.
— Оксана! — произнесла свекровь моё имя так резко, будто ругалась им вместо брани. — Я своему сыну откладывала деньги на квартиру! Пятьсот тысяч гривен! Сказала положить их на ваш общий счёт для первоначального взноса! Где они?!
Пятьсот тысяч от свекрови? Это я слышала впервые!
— Владимир… Ты мне ничего про эти деньги не говорил…
— Говорил! В январе! Ты ещё ответила тогда: отлично мол, будем копить на ипотеку!
Я хорошо помнила тот январский вечер: Владимир пришёл домой весёлый и сообщил радостную новость о помощи от матери. Я спросила сумму — он сказал пятьдесят тысяч гривен. Не пятьсот — именно пятьдесят! Тогда я ещё удивилась щедрости Галины при её характере…
— Ты говорил про пятьдесят…
— Пятьсот!
— Нет же… Пятьдесят тысяч гривен… Я точно помню это число!
Он замолк внезапно; перевёл взгляд то на мать свою, то снова вернулся ко мне глазами полными тревоги или даже страха.
— Ну… Может быть ты ослышалась…
— Я прекрасно слышу и понимаю слова! Ты сказал «пятьдесят», Владимир!
Свекровь вскочила со стула:
— Хватит юлить! Я перевела ему пятьсот тысяч гривен лично! Вот выписка из банка!
Она сунула мне под нос распечатанную бумагу: действительно был перевод от Соловьёвой А.В., адресованный Соловьёву К.А., датированный двадцатым января…
