Татьяна вошла в квартиру так, словно стены сами должны были расступиться перед её появлением. Светлое пальто, аккуратно уложенные волосы, в руках — пакет из магазина, из которого доносился лёгкий звон стекла.
— Добрый день, — произнесла она звонко, но взгляд оставался ледяным. — Ну что ж, дети. Поговорим о воскресенье.
Оксанка не предложила ей разуться в прихожей, не пошла за тапочками и даже не попыталась улыбнуться. Она просто стояла у кухонной двери — как человек, которому надоело притворяться радушным хозяином для тех, кто воспринимает его как обслуживающий персонал.
— Обсуждать нечего, — сказала она спокойно. — В воскресенье мы никого принимать не будем.
Татьяна медленно повернула голову к ней, будто услышала что-то возмутительное.
— Повтори-ка ещё раз.
— Праздника у нас не будет.
Свекровь резко перевела взгляд на сына:
— Назар! Это что за представление? Ты слышишь?
Назар сглотнул и привычно попытался выступить в роли миротворца:
— Мам… Оксанка просто устала. Может быть… перенесём?
— Перенесём? Куда это ты собрался переносить? На Луну? Люди уже приглашены! Ты понимаешь вообще? Это же стыд какой! У нас всегда вся семья собиралась вместе!
— Собиралась-то да… — кивнула Оксанка. — Только почему-то всё делала я одна.
— Ах ты бедняжка! Несчастная! — Татьяна всплеснула руками с преувеличенной драматичностью. — А когда тебе подарки дарили? Когда тебя “в семью приняли”? Тогда тебе тоже было тяжело? Раньше ведь сама бегала: то застолье устроишь… — она осеклась на полуслове и поспешно изменила тон: — то закуски готовила, то салаты резала. Всегда старалась, улыбалась. А теперь вдруг возомнила себя королевой?
Внутри у Оксанки поднималось раздражение той силы, от которой начинает звенеть в ушах.
— Я старалась потому что думала: так правильно. А потом поняла: я “в семье” ровно до тех пор, пока всем удобно.
— Вот как значит! — прищурилась свекровь. — То есть ты считаешь, что я тебя использую?
— Именно так.
На кухне повисла тишина. Даже холодильник будто бы замолчал.
Назар побледнел.
— Оксанка… — начал он тихо, но она подняла ладонь:
— Назар, не надо сейчас вмешиваться. Пусть услышит всё сама.
Татьяна шагнула ближе:
— Ты хоть понимаешь вообще, что говоришь? Я твоего мужа на ноги поставила! Всё ради него делала! А ты пришла на всё готовое и ещё диктуешь условия?
Оксанка перевела взгляд на Назара. Он стоял рядом физически – но ощущение было такое же, как если бы между ними стояло стекло: видно его – а достучаться невозможно.
— Я ничего “готового” не получала даром. Я работаю. Вместе с твоим сыном оплачиваю жильё. Живу здесь и имею право решать вместе с ним – что происходит в этом доме.
— В этом доме?! — усмехнулась Татьяна зло. — Ты забываешься совсем! Эта квартира принадлежит Назару тоже!
— Вот именно: ему тоже – но не вам лично!
Свекровь резко повернулась к сыну:
— Назар! Скажи ей хоть слово!
Он открыл рот… закрыл… снова открыл – и произнёс то самое вечное оправдание из их семейной жизни:
— Оксанка… ну зачем сразу крайности? Это же мама… Ей это важно…
Внутри у Оксанки словно провалилось что-то невидимое – без шума и слёз – просто исчез опорный пол под ногами.
— Вот оно как… Опять “маме важно”. А мне?
Назар начал раздражаться:
— Тебе тоже важно… Но можно ведь договориться…
Она покачала головой:
— Компромисс бывает тогда, когда обе стороны идут навстречу друг другу. А уступаю всегда только я одна.
Улыбка скользнула по лицу Татьяны быстро и зло – как у человека уверенного: сын снова останется на её стороне.
— Всё ясно… Неблагодарность страшнее всего… Хорошо… Я унижаться тут не собираюсь… Назар! Завтра жду тебя у себя дома… И подумай хорошенько – с кем ты живёшь под одной крышей…
Она направилась в прихожую и начала одеваться с таким достоинством и спокойствием будто уходила после обычного визита друзей за чаем – а не после громкой сцены семейного конфликта. Уже выходя за дверь бросила через плечо:
— И пусть тебе не кажется, будто этим всё закончится…
Дверь захлопнулась с глухим звуком; квартира сразу стала одновременно пустой и душной от напряжения воздуха внутри неё.
Назар смотрел на Оксанку так же растерянно и обиженно – словно она только что разбила дорогую вещь из хрусталя… а он даже понять толком не может какую именно ценность потерял.
Он спросил тихо:
— Ты довольна теперь?
Оксанка вытерла руки о полотенце медленно; пальцы дрожали от напряжения ещё долго после этого движения:
— Нет… Не довольна вовсе… Просто устала жить так… будто я вам тут служанкой нанята…
Назар выдохнул тяжело:
— Теперь это уже настоящая война…
Оксанка посмотрела прямо ему в глаза:
— Если война – значит война… Только начала её точно не я…
Эта ночь прошла тревожно: Назар спал на краешке дивана поверх одежды – словно был готов сорваться прочь при первом удобном случае; а Оксанка лежала одна в спальне и прислушивалась к каждому звуку подъезда: хлопанью дверей соседей сверху; чьей-то ругани за стенкой; лаю собаки во дворе снизу… Всё это раньше было простым фоном будней – теперь казалось эхом чужих разговоров о ней самой…
Утром Назар ушёл молча; даже «пока» сказать забыл или намеренно проигнорировал прощание. На кухне остались чайник без воды да ложка грязная в раковине – мелочь вроде бы ничтожная… Но именно эта мелочь вызвала неприятное ощущение внутри: словно он нарочно оставил ей напоминание о том самом “обычном быте”, который теперь целиком ложится на неё одну…
Оксанка сидела у окна с чашкой несладкого чая и смотрела во двор сквозь мутное утреннее стекло окна кухни. Возле мусорных баков Галина в своём неизменном халате спорила с дворником громко и увлечённо – как всегда спорит со всеми подряд: будь то управляющая компания или сосед по лестничной клетке или даже прогноз погоды по радио…
И вдруг Галина подняла голову вверх прямо к окну кухни Оксанки и посмотрела ей прямо в глаза через стекло окна квартиры– ни приветливо ни дружелюбно– а так холодно оценивающе– будто уже всё про неё узнала заранее– осталось только посмотреть– как та поведёт себя дальше…
