— Ты обязан заставить её замолчать. Немедленно. Пусть извинится — на глазах у всех! — голос Людмилы звучал так, будто она не в трубку говорила, а кричала в рупор, направленный прямо в ухо Марко.
Он автоматически отстранился от экрана и прижал телефон плечом, прикрывая микрофон ладонью. В офисе стояла рабочая тишина: щёлканье клавиш, тихое гудение принтера, чей-то шёпот «будешь кофе?» — и снова молчание. А в голове у Марко словно включили сирену.
— Мам, ты сейчас не одна? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— А что теперь — гостей звать нельзя? — голос Людмилы резал воздух без всяких колебаний. — Да, у меня люди. И все слышат! Все видят, как меня унижают! Меня! Родную мать!
Марко закрыл глаза. Картина возникла сама собой: старая кухня с потёртой клеёнкой, табуретки с чехлами, тарелки на столе и мать в центре действия — одновременно режиссёр и главная актриса. В праздничном фартуке, с телефоном под подбородком и тем выражением лица, которое появлялось у неё только в двух случаях: когда она уже победила или когда собиралась это сделать.
— Что она сказала? — спросил он тихо и ровно.
— Что сказала?! — мать резко вдохнула перед новой тирадой. — Она мне заявила: «У меня совещание. Может быть через три часа». Может быть! Я должна сидеть и ждать её снисхождения? Я ей кто вообще? Соседка? Посторонняя? Я мать твоего мужа! Одна-единственная!
Марко взглянул на часы в углу монитора. До конца смены оставалось ровно три часа. Символично… хоть смейся.
— Мам, Екатерина была занята по работе. Это не прихоть… это…
Он запнулся: любое оправдание превращалось для матери в повод для новой атаки.
— Работа?! — она ударила по слову с особым нажимом. — У меня тоже была работа, Марко! Но я почему-то успевала всё: работать, готовить тебе есть, воспитывать тебя и держать дом в порядке! А у неё что? Компьютер да иностранцы! И всё! А ты только знай защищай её! Ту самую женщину, которая тебя от матери отрывает!
Марко сжал челюсти. Рядом кто-то повернул голову на звук — не из интереса даже, а скорее по инстинкту: громкий голос всегда сигнал чужой беды.
Он почувствовал себя подростком перед всей школой на ковре у директора.
— Мам… я сейчас не могу приехать… Давай вечером обсудим?
— Вечером?! — взвизгнула Людмила так пронзительно, что он едва не отдёрнул телефон от уха. — Ты издеваешься?! Мне надо сейчас! Сейчас же! Ты обязан поставить её на место! Пусть извиняется при всех!
Именно это «при всех» стало последней каплей. Не потому что Екатерина была безупречной или мать чудовищем… Просто вдруг стало ясно: дело вовсе не в уважении или помощи семье. Речь шла о спектакле с публикой и унижением как подтверждением власти.
Он нажал «отбой» и положил телефон экраном вниз – будто так можно было заглушить эхо её слов.
Несколько секунд он сидел неподвижно за столом; цифры на экране поплыли перед глазами – будто монитор запотел… Хотя это были его собственные глаза – налитые злостью и усталостью до предела.
Вечером его встретила тишина квартиры.
Всё было спокойно: порядок вокруг без лишних звуков или движений. Екатерина сидела за столом возле окна – ноутбук открыт перед ней, один наушник снят набок; рядом чашка с остывшим чаем и стопка бумаг с пометками ручкой. Вид у неё был такой спокойный… словно день прошёл там же – где нет требований «на людях», где никто никого не ставит к стенке словами.
Она подняла взгляд:
— Привет… Ну?
Марко облокотился о дверной косяк прямо в куртке; ему вдруг стало неловко за то напряжение, которое он принёс домой вместе со звонком матери.
— Мама хочет… чтобы ты извинилась перед всеми…
Екатерина медленно закрыла ноутбук – без раздражения или демонстрации обиды; просто аккуратно… но окончательно.
— Я ей сказала правду: совещание было важным… Я действительно не могла уйти посреди него… Извинилась даже… Предложила приехать позже… Она слушать отказалась…
— Она устроила целый спектакль при своих подругах… Сказала всем якобы ты её унизила…
Екатерина усмехнулась сухо:
— Если для неё фраза «не могу сейчас» воспринимается как унижение… тогда ей вообще тяжело жить среди людей…
Марко подошёл ближе; внутри всё зудело – хотелось защитить жену… но привычка сглаживать углы тоже давала о себе знать… Он уже понимал: никакого мира нет – просто раньше делал вид будто это временные облака…
— Она снова будет давить через родню… Через эти вечные «ты должен», «ты обязан»…
Екатерина посмотрела прямо:
— И что ты собираешься делать?
Вот тут он понял окончательно: больше нельзя отвечать привычным «поговорю». Потому что именно этим словом он кормил ситуацию годами – а мать питалась этим бесконечным ожиданием решения как розетка заряжает батарейку.
Телефон завибрировал на столе; дисплей показал имя «Мама».
Марко взял трубку и включил громкую связь сразу – даже не спрашивая разрешения жены; просто потому что устал быть посредником между двумя фронтами одной войны.
— Да?
Голос Людмилы ворвался моментально:
— Ну?! Поговорил с ней?! Когда вы приедете?! Тут люди сидят – а я должна краснеть?!
Марко посмотрел на Екатерину; та стояла спокойно – руки скрещены на груди без вызова или агрессии… но собранность чувствовалась во всём облике женщины рядом с ним…
Он заговорил ровно:
— Мам… Екатерина не обязана бросать работу ради твоих посиделок… Она тебе не служанка… Она моя жена…
На том конце повисло тяжёлое дыхание – как пауза перед ударом словами…
Людмила прошипела:
— Ты кого защищаешь сейчас?.. Ты совсем?.. При ней так со мной разговариваешь?.. При этой?..
Марко перебил спокойно:
— Я говорю спокойно… Но если ты ещё раз потребуешь от неё публичных извинений ради своей публики – встреч больше не будет вовсе…
Мать попыталась рассмеяться:
— Вот оно как!.. Это она тебя научила?.. Против матери настроила?.. Ну-ну… Посмотрим ещё…
Связь оборвалась резко.
Тишина после звонка была такой плотной и вязкой… хотелось распахнуть окно просто чтобы воздух пошевелился хоть немного…
Екатерина выдохнула медленно:
— Ты понимаешь вообще сейчас что сделал?
Марко кивнул слегка:
— Да… Я впервые сказал ей твёрдо «нет». Чтобы оно действительно значило «нет».
Екатерина чуть наклонила голову вперёд – будто мысленно поставив галочку напротив строки «можно идти дальше».
