У всех троих были характерные, слегка приподнятые и заострённые кверху уши — те самые, которые Зоряна знала лучше, чем собственные черты лица.
Это были не просто дети. Это были живые свидетельства двух десятилетий обмана.
— Тату! Там тётя пришла! С какой-то коробкой! — закричал младший, шмыгнув носом так же, как это делал Богдан, когда придумывал отговорки о затянувшемся совещании.
Зоряна ощутила, как под ногами исчезает опора — точнее, дорогая тротуарная плитка с подогревом, выложенная с идеальной точностью. Двадцать лет она жалела его: растирала ему спину мазями после «вахт», кормила наваристыми супами.
Именно в этот момент её внутренняя романтичная натура, верившая в святость брака, умерла мучительной смертью.
— Папа? — переспросила она. Её голос прозвучал чужим и глухим, словно старая аудиозапись.
— Ну да, папа. А кто ж ещё? — с добродушной улыбкой ответила женщина с высокой причёской. — Наталья я. Жена законная. Проходите скорей, а то вы совсем замёрзли — нос посинел! У нас сегодня праздник: у мужа юбилей — пятьдесят лет нашему орлу!
Я гуся запекла с яблоками, стол накрыт. Вы ведь из донецкого офиса? Богдан говорил: начальство обещало нагрянуть с проверкой… он всё переживал бедный, места себе не находил!
Зоряна переступила порог так же осторожно и медленно, как будто входила в открытый шлюз подводной лодки. В лицо ударило тепло и аромат праздника: запах печёного гуся со специями смешивался с дорогим мужским парфюмом — тем самым флаконом, что она подарила Богдану на прошлый Новый год и который он якобы «разбил в поезде».
Она не закатила истерику и не упала без чувств. Просто внутри неё всё застыло: она превратилась в ледяную статую правосудия. И когда эта статуя открыла глаза — там уже не было ни любви, ни сожаления… только холодный расчёт.
В холл вышел Богдан — шаркая тапками по полу.
На нём был домашний велюровый халат насыщенного бордового оттенка; он выглядел как барин из старого фильма. На ногах красовались тапочки в виде огромных серых зайцев с длинными ушами. Щёки розовели после бани; он был расслаблен и доволен жизнью: в одной руке держал бокал коньяка пузатой формы, а во второй надкусанный бутерброд с икрой.
— Наталька моя милая… кто там?.. — начал он лениво и без особого интереса ко входу.
И увидел Зоряну.
Время словно застыло посреди холла; всё замерло от его ужаса. Где-то глубоко в доме продолжали работать механизмы комфортабельного быта этой семьи… А сам Богдан побледнел стремительно: сначала стал белым как мука, затем приобрёл оттенок штукатурки и наконец полностью растворился на фоне бежевых обоев.
Бутерброд выпал из ослабевших пальцев прямо на персидский ковёр маслом вниз. Даже плюшевый заяц на его правой ноге будто бы испуганно прижал уши.
— З-зоряна?.. — прошептал он одними губами с неверием в глазах.
Женская интуиция опередила эмоции и спасла ситуацию от банального скандала. Зоряна уловила этот липкий животный страх во взгляде мужа и поняла: если сейчас устроить сцену ревности или истерику — проиграет именно она. Он сможет выставить её сумасшедшей преследовательницей или жалкой бывшей женой.
Нет уж… нужен был другой подход.
Она расправила плечи, стряхнула снег со своего пуховика и широко улыбнулась хищной улыбкой:
— Добрый вечер вам… Богдан Петрович! — произнесла она голосом холодным до звона металла; даже фикус в углу будто поник от этого тона. — Да-да… это я… внеплановая проверка из головного офиса решила лично ознакомиться с условиями труда… ну и быта вашего подразделения тоже заглянуть проверить пришлось. А то отчёты у вас красивые… а реальность вызывает вопросы!
Она выразительно посмотрела вниз на его нелепые тапочки-зайцы с таким видом брезгливости, будто увидела таракана на белоснежной скатерти.
Богдан задрожал мелкой дрожью; нижняя губа предательски дёрнулась; он пытался что-то передать глазами – мольбы или знаки – но Зоряна смотрела сквозь него так же равнодушно, как через грязное окно вагона метро.
Наталья же ничего не замечала за своей суетой хозяйки дома:
— Ой как хорошо-то вы приехали! А то мой всё жалуется да жалуется: «Наташенька», говорит мне постоянно: «Я ж еду снова в Донецк на эту свою тяжёлую вахту! Там такие условия – ужас один! В общаге ютимся всей сменой! Лапшу сухую едим!» Я ему всегда собираю всего вкусненького – рыбку красную кладу ему обязательно… икры баночку… денег даю побольше – чтоб не голодал мой страдалец там!
В голове Зоряны щёлкнул последний пазл этой долгой головоломки – громко и окончательно…
Двадцать лет Богдан приезжал к ней «отдохнуть после тяжёлых смен» и привозил копейки якобы своей скромной зарплаты…
А Наталье рассказывал обратное – что едет «в Донецк строить карьеру», изображая мученика… хотя жил здесь явно припеваючи за счёт состоятельной супруги…
— Лапшу сухую? — переспросила Зоряна ласково-ядовитым тоном одновременно снимая пуховик и аккуратно развешивая его на резную деревянную стойку для одежды. — И прямо-таки в общежитии?
— Ну конечно! — радостно подтвердила Наталья помогая ей раздеться. — У меня тут сеть заправок да два больших СТО-шных комплекса… Я мужа полностью содержу! А он всё рвётся карьеру делать… говорит принцип у него такой – молча сидеть у жены на шее не может!
