Ключ застрял в замке, словно сопротивляясь. Оксанка дёрнула сильнее — щелчок, и дверь поддалась. В прихожей витал запах чужого кофе вперемешку с чем-то резким, будто здесь только что выветривали следы ссоры.
— Мамо? Тату? — позвала она, сбрасывая туфли.
Ответом была тишина.
Из кухни донёсся негромкий звон ложки о фарфор. Оксанка прошла по коридору и замерла в дверном проёме. За столом, выпрямившись до идеальной осанки, сидела Екатерина. Перед ней стояла одна чашка — наполовину пустая. Рядом — пепельница с окурком цвета губной помады.
— Где мои родители? — спросила Оксанка.
Свекровь подняла взгляд так, будто только сейчас заметила её присутствие.
— Уехали.
— Куда?
— Я не уточняла.
Холод в голосе Екатерины обжигал сильнее любого крика. Оксанка огляделась: подушки на диване были смяты и лежали небрежно — словно кто-то вскакивал в спешке. На столе не было ни намёка на вторую чашку.
— Ты их выгнала?
— Я лишь посоветовала не задерживаться.
Из спальни раздался хлопок двери — Мирослав сделал вид, что его нет дома. Оксанка крепче сжала телефон в руке. Последнее сообщение от матери: «Доехали хорошо, спасибо». Отправлено три часа назад.
— Они приехали всего на два дня…
Екатерина медленно стерла пальцем каплю кофе с блюдца.
— Это мой дом.
Фраза повисла в воздухе тяжёлым грузом, не допускающим возражений. Внезапно Оксанка ощутила себя стоящей не на полу, а на тонком льду, готовом треснуть под ногами.
— Ты даже не поинтересовалась, куда они направились…
Улыбка свекрови была настолько натянутой и холодной, что стала почти оскорблением:
— А зачем? Они взрослые люди.
За окном послышался скрип тормозов маршрутки — возможно, именно на ней уехали её родители. Не говоря ни слова больше, Оксанка развернулась и вышла из квартиры, оставив дверь открытой настежь.
Телефон завибрировал в кармане. Новое сообщение: «Не переживай за нас, всё хорошо».
Но между строк читалось прощание. Стоя у окна спальни с побелевшими от напряжения пальцами на телефоне, она слушала тяжёлое дыхание Мирослава за спиной — он лежал на кровати и смотрел в потолок так упорно, будто надеялся избежать разговора вовсе.
— Ты хоть что-нибудь скажешь? — сорвалось у неё наконец-то.
Он закрыл глаза:
— А что я должен сказать?
— Хоть бы объяснил мне… почему позволил ей это сделать!
Мирослав сел; лицо его было серым от усталости:
— Ты же знаешь её характер…
— Знаю! — резко сказала Оксанка и положила телефон на тумбочку. — Знаю прекрасно: твоя мать терпеть моих родителей не может с самого начала! Помнишь наше свадебное меню? Она настояла убрать борщ! Сказала: «деревенская еда».
В памяти всплыл отец с мягкой улыбкой где-то в углу зала: «Ничего страшного, доченька… мы и пельмени любим».
Мирослав открыл рот было ответить:
— Она просто…
Замолчал снова.
Оксанка прищурилась:
— Просто что?
Он выдохнул:
— Боитесь… боится потерять меня из-за них…
Она усмехнулась сквозь злость:
— Твоей матери шестьдесят пять лет! Не пять!
Он покачал головой:
— Возраст тут ни при чём…
Она хотела возразить снова… но взгляд упал на пол возле комода: среди ворса ковра блестели осколки фарфора — синего с позолотой из того самого сервиза из Праги, который Екатерина привезла когда-то как семейную реликвию.
Оксанка указала пальцем:
— Это ещё что такое?
Мирослав вздохнул тяжело:
— Мама разбила чашку… когда твои родители уходили…
В голове сама собой сложилась картина: отец молча укладывает вещи; мать дрожащими руками повязывает платок; а эта женщина намеренно роняет чашку об пол… чтобы подчеркнуть одно: здесь им не рады быть гостями даже два дня…
Оксанка прошептала еле слышно:
— Она сделала это нарочно…
Мирослав отвёл взгляд:
— Я… я не знаю…
Она вспыхнула вновь:
— Да ты никогда ничего толком не знаешь!
Сорвавшись с места к двери, она уже собиралась выйти прочь… но Мирослав резко вскочил и схватил её за руку:
— Куда ты собралась?!
Она вырвалась из хватки:
― Найти их!
― Подожди же…
Но она уже мчалась через прихожую… где столкнулась лицом к лицу со свекровью. Та стояла прямо перед дверью как будто ждала этого момента всё утро…
― Успокойся… ― сказала Екатерина холодным голосом. ― Они уже далеко отсюда…
Оксанка посмотрела ей прямо в глаза и вдруг поняла: эта женщина выгнала её родителей нарочно… проверяя пределы дозволенного… И эти границы оказались хрупкими как тот самый фарфор под комодом…
― Ты проиграешь… ― тихо произнесла она сквозь зубы.
Екатерина усмехнулась спокойно:
― Милая моя… я уже победила…
Дверь захлопнулась громко за спиной Оксанки; она выбежала на лестничную клетку почти бегом. Где-то снизу загудел лифт – увозя кого-то важного прочь от этого дома навсегда…
Телефон снова завибрировал в ладони – новое сообщение от отца:
«Не ищи нас больше… Мы не хотим становиться причиной раздора».
Но это уже было вовсе не яблоко раздора…
Это была разбитая чашка.
И пить из неё больше нельзя было никогда…
Оксанка ворвалась в гостиничный номер плечом – дверь распахнулась легко.
Пусто.
На кровати аккуратно сложенное покрывало.
На столике – ключ-карта и записанный вручную лист бумаги.
С дрожью она схватила записку:
«Мы уехали первым утренним поездом.
Не переживай за нас.
Любим.»
Крик сорвался прежде чем она поняла это:
― Как они могли?..
Телефон выпал из руки прямо на ковёр – глухо ударившись об пол.
Экран мигнул новым уведомлением:
Сообщение от Мирослава: «Где ты? Вернись домой.»
Оксанка пнула прикроватную тумбочку со злостью – боль пронзила ногу мгновенно… но эта боль казалась почти облегчением после всего остального внутри неё…
― Подождите же!.. ― прохрипела она вдруг осознав:
Родители оставили подарки для ребёнка!
В углу комнаты стоял нетронутый пакет – яркий детский принт сиял красками надежды…
Она разорвала упаковку —
внутри лежала деревянная игрушечная машинка,
сделанная руками Михайло…
Он всегда мастерил игрушки сам…
На дне пакета был конверт —
деньги…
те самые гривны,
что вчера вечером незаметно сунула маме в сумку перед ужином…
