— Пока ты тут лежишь, как растение, я веселюсь с другими! — усмехнулся Богдан, глядя на меня так, будто перед ним не жена, а забытая вещь на чердаке.
Он произнёс это почти равнодушно. Тем же тоном, каким обычно сообщают: «хлеб закончился» или «троллейбус уехал». И самым пугающим оказалось вовсе не слово «растение». А та лёгкость, с которой он это сказал. Будто ему стало легче дышать с тех пор, как я перестала быть для него удобной.
Я лежала на белоснежной больничной койке под тонким покрывалом с запахом хлорки и чужих ночей. Просто лежала — и слушала. Слушала так, как слушают те, кто даже головы повернуть не в силах — чтобы проверить: это ли моя реальность? Это ли моя палата? Или всё-таки чужая? Но нет — это мои десять лет брака вывернулись наружу.
Над головой тускло светила лампа с жёлтым усталым светом. В коридоре постукивали каблуки. Из соседней палаты доносился кашель — долгий и мучительный, будто человек пытался выкашлять остатки жизни.
Богдан стоял у окна. Снял куртку и бросил её на спинку стула. Достал из пакета апельсины и положил их на тумбочку — словно предъявляя алиби. Как будто этими фруктами можно было заглушить предательство.
— Чего ты хлопаешь глазами? — продолжил он уже тише. — Ты ведь ничего толком не соображаешь теперь. Врач сказал… ну там… восстановление будет долгим. А мне жить хочется. Я мужчина всё-таки. Без этого нельзя…
Он оборвал фразу не из-за стыда — просто не считал нужным объяснять дальше. Всё и так было «ясно».
Я хотела закричать. Подняться с кровати. Хотела схватить апельсин и метнуть ему в лицо. Хотела сделать хоть что-то, чтобы он увидел: я ещё жива.
Но моё тело будто оторвалось от меня самой.
Так бывает: внутри ты пульсируешь болью открытого нерва, а внешне — полная неподвижность; когда разум вопит от ужаса, а мышцы молчат.
Я помню то утро до мелочей — день начала всего этого кошмара был обыденным и даже радостным. Я сварила кашу, укуталась в шарф перед выходом и в шутку пожурила Богдана за чашку в раковине. Он лениво пробурчал что-то ласковое: «Да ладно тебе, Мария… потом». А потом стало слишком много.
В магазине я потянулась за пакетом молока на верхней полке — и вдруг всё вокруг поплыло набок. Воздух наполнился запахом металла. Пол под ногами стал зыбким, как вода… Я успела подумать: «Забавно… сейчас упаду между батонами и кормом для котов» — а дальше провал.
Очнулась уже здесь: белизна стен, шум голосов вокруг, пересохшее горло… Чужие руки касались меня бережно-деловито; незнакомые голоса решали мою судьбу словами вроде «тяжёлая», «стабильная», «неврология».
И тогда Богдан сидел рядом у моей кровати и держал меня за пальцы рук… Я помню это отчётливо: он шептал тихо: «Ты только держись… Я рядом». Тогда я даже улыбнулась внутри себя – потому что верила ему всем сердцем.
А потом наступила темнота – не такая как ночь – а такая как жизнь без выхода: дни без слов; когда хочешь пить – но не можешь сказать об этом; когда учишься моргать заново – словно осваиваешь язык общения; когда чувствуешь себя запертой внутри собственного тела живьём…
И вот он снова здесь – тот самый «рядом». И говорит такое…
— Кстати… — добавил Богдан вдруг деловым тоном, будто вспомнил важную деталь: — Я звонил твоей подруге Ларисе… Она спрашивает о тебе всё время… Я ей сказал: «Да нормально всё… лежит». Слушай… а ты пароли от телефона помнишь? Мне надо кое-что там проверить… банки всякие твои эти приложения… Ты же всегда этим занималась…
Он подошёл ближе к кровати и наклонился ко мне… От него веяло морозной улицей вперемешку с чужими духами – сладкими до приторности ароматами совсем не теми, что я дарила ему под Новый год…
И тогда внутри меня стало холодно – но при этом предельно ясно…
Вот зачем он пришёл сюда сегодня.
Не ко мне…
А к моим паролям…
— Мария… — произнёс он моё имя почти мягко – но эта мягкость была хищной; лаской охотника перед броском.— Ну помоги же… Ты умная у меня всегда была… Всё равно ведь пока отдыхаешь…
Я моргнула сильно – долго удерживая веки сомкнутыми… Пыталась сосредоточиться только на одном желании: удержать свою жизнь при себе хотя бы сейчас – пока тело ещё неподвижно…
Потому что болезнь сама по себе страшна… Но куда страшнее становится она рядом с человеком готовым этим воспользоваться…
Дверь чуть приоткрылась – в палату заглянула медсестра Ирина: молодая женщина с усталым лицом и глазами человека из бесконечной смены без сна…
— Богдан Сергеевич,— строго сказала она.— Вы задержались слишком надолго. Пациентке нужен покой.
Он тут же выпрямился и натянул маску примерного мужа на лицо…
