Воздух в комнате будто загустел, становясь вязким и тяжёлым. Ярослав стоял, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на сушу. Его лицо то наливалось багровым, то стремительно бледнело.
— Ты… ты сумасшедшая! — взревел он, сдёргивая повязку с глаз и бросая её на пол. — Ты что, кормила меня собачьим кормом?!
В его взгляде не было ни тумана, ни рассеянности — глаза были ясными и злыми. Он смотрел на меня с яростью человека абсолютно здорового.
— Вот это да! — я захлопала в ладоши; звук получился звонким и сухим. — Исцеление через консервы для собак! Надо срочно отправлять заявку на Нобелевскую премию.
— Ты ненормальная! — он почти плевался от злости, приближаясь ко мне. — Я заявлю в полицию! Это издевательство над инвалидом!
— Валяй, — я кивнула в сторону двери. — Только трость прихвати, а то образ развалится при первом же переходе улицы.
Он замер: понял, что перегнул палку. В ту же секунду его поведение изменилось: плечи поникли, спина согнулась дугой — он попытался казаться слабее.
— Оксаночка… — заскулил он жалобно, стараясь приблизиться и поймать мой взгляд. — Ты всё не так поняла… Зрение возвращается урывками… вспышками. Я не хотел давать тебе ложную надежду… боялся сглазить улучшения…
Я отступила назад: его близость вызывала у меня почти физическое отвращение.
— Вспышками? — переспросила я холодно. — И ты пять лет жил за мой счёт из-за страха сглазить?
— Я болел! У меня до сих пор кружится голова!
Он театрально прижал руку ко лбу и пошатнулся так демонстративно, словно ждал моей помощи. Раньше я бы подбежала к нему босиком по холодному полу… но теперь стояла неподвижно. Не дождавшись поддержки, ему пришлось самому ухватиться за спинку дивана.
— Довольно спектаклей, Ярослав, — устало произнесла я. — Вчера я видела тебя за планшетом: ты печатал сообщение… А потом проверила историю браузера. Слепые не листают фото на сайтах знакомств или форумах рыбаков.
— Это были аудиоверсии! — завизжал он отчаянно.
— А картинки тоже озвучивают?
Он осёкся: понял наконец бесполезность дальнейших оправданий. Его взгляд стал другим: вместо жалости появилась колючая злость и расчетливость – маска слетела окончательно.
— Ну и что? — процедил он сквозь зубы и выпрямился во весь рост. — Да вижу я! И что теперь? Выгонишь? Квартира общая – приватизирована пополам – никуда не уйду!
— Не уйдёшь, верно… — подтвердила я спокойно. — Но жить по-старому мы больше не будем.
— А как же тогда? Разведёшься? Делёжка квартиры тебе дороже выйдет – останешься в коммуналке!
— Разводов не будет.
Я подошла к столику и взяла медный колокольчик – тот самый символ моего рабства все эти годы. Он тускло поблёскивал в солнечном луче – напоминание о бессчётных утратах сна ради стакана воды или поправленной подушки.
— С этого дня… — сказала я твёрдо, глядя ему между глаз, словно целясь прямо в душу, — увольняюсь со второй работы: больше никаких ночных смен и уборок чужих подъездов.
— А жить-то на что?! – растерянность в его голосе была неподдельной. – Моей пенсии по инвалидности нам не хватит…
— Пенсии больше не будет: ты ведь здоровый человек. Завтра пойдёшь и снимешь группу инвалидности.
