Она говорила вместо неё — чётко, без лишних эмоций, подавая заявление о побоях и угрозах. К заявлению прилагались фотографии синяков, сделанные в ту же ночь. Полицейский за стеклом переводил взгляд с испуганной Софии на её решительно настроенную сестру и принимал документы почти без уточнений.
Затем последовало судебное разбирательство — короткое, унизительное слушание у участкового судьи. Тарас явился надменным и раздражённым, пытался давить, обвинял Софию в неуравновешенности и выдумках. Владислава сидела рядом, не реагируя на провокации. Она не вступала в споры — вместо этого выкладывала перед судьёй всё новые доказательства: скриншоты его старых сообщений с угрозами, показания соседа сверху, слышавшего крики. Она не защищала сестру словами — она методично возводила вокруг неё крепость из фактов и юридических процедур.
В конце концов Тарас отступил. Не потому что раскаялся — он просто понял: эта женщина в строгом костюме, молчаливая и пугающе спокойная, не остановится. Она победит не из-за правоты, а благодаря своей холодной решимости и упорству.
Когда всё завершилось, они вышли из здания суда на промозглую осеннюю улицу. София глубоко вдохнула — впервые за долгое время ей удалось дышать свободно, а не украдкой ловить воздух короткими испуганными вдохами. Она повернулась к Владиславе.
— Спасибо… — прошептала она. — Я даже представить не могу… если бы тебя рядом не было…
Владислава нервно закурила, словно нарушая собственный запрет.
— Не стоит благодарностей. Это было глупо с твоей стороны… Довести до такого…
Помолчав немного и глядя поверх проезжающих машин, добавила:
— Зато заявление подала. Уже что-то.
Для Владиславы это звучало как высшая форма одобрения.
София сняла небольшую студию; залог помогла внести сестра. Больше она не вмешивалась: их жизнь вернулась к прежнему ритму редких встреч без лишней сентиментальности. Они так и не стали особенно близки: ни долгих разговоров по телефону, ни совместных походов по кафе или душевных откровений у окна.
Владислава могла по-прежнему бросить фразу за праздничным столом о новом платье Софии:
— Ты это для театра купила? Чересчур нарядно.
Но теперь София больше не съёживалась — только тихо вздыхала с лёгкой усмешкой. Потому что теперь она знала.
Любовь её сестры была вовсе не уютным пледом для холодных вечеров. Это был щит — холодный и тяжёлый предмет защиты: он ничего не согревает и ничем не украшает; он просто становится между тобой и летящим копьём.
Потому что это её родная кровь — пусть порой резкая или раздражающая, но единственная на свете.
И тишина между ними больше её не пугала: теперь она понимала — за этим молчанием скрывается надёжность. Та самая надёжность, которая ничего тебе вслух обещать не будет — просто приедет тогда, когда всё рушится вокруг тебя… И начнёт расчищать завалы без лишних слов.
