Богуслав жил в своём привычном ритме — трамваи позвякивали на поворотах, лавки вдоль Кленового проспекта открывались строго по расписанию, а прохожие бросали друг другу дежурное «ну как ты?» и, не дожидаясь ответа, спешили по своим делам. А у Оксаны всё шло иначе — будто кто-то включил режим «форсаж» и забыл, где тормоз.
У её матери — Ганны — после инсульта началась новая глава: не приукрашенная, не киношная, а настоящая. Лицо словно училось снова улыбаться, пальцы вспоминали, как держать ложку, слова путались между собой, будто клубок ниток рассыпался на полу. Врачи говорили осторожно: без громких обещаний, но с надеждой. Главное — реабилитация, упражнения и терпение. И качественный уход. Очень качественный.
И как только эти слова прозвучали вслух — «качественный уход» — они тут же тяжёлым грузом легли на плечи Оксаны.
Тем временем её творческая мастерская «Фейерверк по заказу» стремительно росла: казалось ещё немного — и она вырвется за пределы тесной студии во двор и займёт весь квартал. Оксана не была типичным организатором праздников или менеджером с блокнотом и тревожным взглядом на часы. Она называла себя режиссёром городских ритуалов радости. Делала то, что умели немногие: превращала обыденные даты в маленькие сказания.
Она устраивала «свадьбы-приключения», где гости проходили станции как в квесте; придумывала «тихие дни рождения», где вместо ведущего звучал старый граммофон с голосовыми посланиями; организовывала корпоративы так, чтобы люди забывали про отделы и становились настоящей командой. Не просто тимбилдингом — живой историей.
Слухи в Богуславе распространялись быстрее любой рекламы: «Обратись к Оксане — она сделает красиво». Люди приходили. Благодарили. И возвращались снова.
А дома… дома её ждал Богдан.
Когда-то он казался надёжным и спокойным человеком без неожиданностей. Умел красиво рассуждать о порядке, стабильности и правильных ориентирах в жизни. Работал в Управлении печатей и реестров — звучало солидно, будто он держит под контролем важные процессы города. На деле же он был старшим хранителем штампов и сургуча: приходил на работу, перекладывал коробки с документами, заполнял журналы и уходил домой. Служба была его гордостью.
— Я стою на государственной опоре! — любил повторять Богдан с приподнятым подбородком. — У меня график чёткий до минуты! От звонка до звонка! Никаких ваших авралов! Это нормальная жизнь!
В начале их брака Оксана лишь мягко улыбалась в ответ. Тогда ей ещё казалось возможным сочетание строгости с теплом.
Когда несколько лет назад она ушла из душного офиса и открыла свою мастерскую, Богдан устроил целую нотацию.
— Ты вообще думаешь головой? — начал он мерить шагами кухню туда-сюда. — Там была стабильная зарплата! Отпуск! Выходные! А теперь что? Шарики да фантики? Думаешь я потом всё буду тащить?
— Богдан… это не просто шарики… Это моя работа… Я там чувствую себя живой… В офисе я была как выключенная лампа…
— Ну конечно! Артистка нашлась! Тебе подавай вдохновение… А мне потом вдохновлять семейный бюджет?
— Я сама справлюсь с этим бюджетом… Без твоих трагедий…
И справилась ведь: пошли заказы, появились деньги и уважение окружающих тоже пришло со временем. Только вот сам Богдан словно стал меньше внутри себя: чем больше у неё получалось добиться успеха, тем реже он улыбался ей в ответ.
А потом случился инсульт у матери.
Жизнь Оксаны разделилась между тремя адресами: их квартира с Богданом на Сиреневом проезде; мамино жильё на улице Мастеров; ну и студия-мастерская вся заваленная тканями, эскизами да карточками со словами вроде «радость», «по-настоящему», «мягко», «без пафоса». Она моталась туда-сюда: училась делать массажные движения для восстановления мамы; искала кинезиолога; писала логопеду; закупала нужное оборудование… И всё время считала минуты наперечёт.
А Богдан считал другое: сколько раз она задержалась к ужину; сколько раз его рубашка осталась без крахмала; сколько раз она была «не дома».
— Ты как комета какая-то… – сказал он однажды вечером усталым голосом после того как Оксана вошла домой с пакетом лекарств да папкой документов под мышкой – Прилетела – улетела… Я тебя вообще вижу?
— Я не развлекаюсь… – выдохнула она – Маме нужна помощь… Ей тяжело…
— Ну конечно… мама-мама… – протянул он недовольно – А мы? Ты подумала о нас? Тебе уже за тридцать… Может пора бы о детях задуматься? Или ты решила всю жизнь по чужим кухням бегать?
— По чужим?! – Оксана остановилась посреди комнаты – Это моя мама… Богдан…
— Да-да… Просто ты носишься вокруг неё так… будто других людей больше нет вовсе… – усмехнулся он криво так что захотелось стереть эту усмешку влажной тряпкой со стола – Послушай… если уж совсем честно говорить… после такого многие ведь не восстанавливаются полностью… И что тогда? Так всю жизнь будешь жить между больницами?
Оксана медленно поставила пакет на столешницу кухни.
— Повтори это ещё раз… Только потише… Чтобы я точно услышала…
Богдан почувствовал напряжение но останавливаться уже было поздно: если начинал спорить – шёл до конца всегда.
— Да я просто говорю правду! – развёл руками он раздражённо – Ты всё взвалила себе на плечи! А я между прочим тоже человек! Прихожу домой после работы УСТАЛЫЙ! Хочу нормально поесть а не твои перекусы из контейнера!
