— Это что ещё такое? — выдавил из себя Мирослав, лицо его налилось гневом.
— Ужин, — спокойно ответила Полина, усаживаясь напротив с аккуратно сервированной тарелкой. — Посуду вы не моете, значит, вам всё равно, из чего есть. Как свинье — хоть из корыта. Так что не стесняйтесь.
На кухне повисло напряжённое молчание. Богдан переводил взгляд с жены на отца, не веря своим глазам.
— Ты с ума сошла?
— Вовсе нет. Твоя мама минимум неделю ещё будет лежать в больнице — послеоперационные осложнения. Так что он здесь надолго и уже не гость. Кстати, он же член семьи? А я вот ни разу не слышала, чтобы он пообщался с внуками. Кроме телевизора и самого себя он никого не замечает. Я ему не прислуга. С завтрашнего дня пусть сам за собой убирает и ест то, что приготовлено заранее — как все нормальные работающие люди. Хочет свежее? Пусть готовит сам. Добро пожаловать в реальность, Мирослав: здесь нет вашей жены, чтобы подтирать вам зад.
Свёкор сидел с открытым ртом. Он давно решил для себя: невестка грубая и невоспитанная особа… но чтобы так на него наехать? Первым очнулся её муж:
— Полина… ты перегибаешь…
— Закрой рот! — резко оборвала она его. — Такой добрый? Вот и обслуживай его сам! Я больше терпеть это не собираюсь! У меня двое детей и ты… Третий нахлебник мне ни к чему! От него забот больше! Объясни-ка мне: почему твой семилетний сын знает, что нужно поднимать сиденье унитаза, а твой отец всё обписывает? Почему я должна бегать к твоей матери в больницу? Ему тяжело?! Отличный мужик: жена почти при смерти лежит, а он диван продавливает! Всё! Это моя квартира и мои правила! Не нравится? Дверь там!
Богдан опустил глаза в тарелку; уши налились краской от стыда, но возражать он не стал. Дети притихли. Мирослав уставился сначала на грязную посуду перед собой, потом перевёл взгляд на Полину. Казалось, внутри него шла борьба: осознание того факта, что здесь его авторитет бессилен… Здесь нет Вероники… Здесь только эта женщина с ледяным взглядом и железной волей.
Он медленно поднялся со стула. Взял чистую тарелку со стеллажа и переложил туда ужин. Потом помыл грязную посуду под краном без единого слова. Вернулся за стол и начал есть молча.
В тот вечер никто больше ничего не сказал — все уткнулись в экран телевизора… Впрочем, как обычно.
Так началась новая глава их совместной жизни: свёкор освоил (а скорее был вынужден освоить) элементарные бытовые навыки самообслуживания. До идеального порядка было далеко, но посуду за собой мыл регулярно; журнальный столик оставался относительно чистым; крышку унитаза поднимал; ел без претензий всё приготовленное заранее; свежего больше не требовал.
Несколько раз съездил навестить жену в больнице; однажды даже вынес мусор; дважды сходил за продуктами по списку.
Через три недели Веронику выписали домой: осунувшаяся фигура, бледное лицо и усталый взгляд говорили сами за себя.
Богдан отвёз Мирослава к ней в клинику забрать вещи; потом всей семьёй они направились на вокзал.
В машине царила тишина натянутых струн.
Первой её нарушила Вероника:
— Ну что ж ты там… выжил хоть как-нибудь? — спросила она мужа с лёгкой усмешкой в голосе и насмешливым взглядом.
