Праздничное действо началось с пакета. С прозрачного, будто хрустального, который Лариса Бондаренко вынесла с таким видом, словно вручала государственную награду.
Она пригласила всех к столу: Григорий Коваль уже устроился в гостиной и внимательно изучал ёлку, словно проверял соответствие игрушек какому-то внутреннему регламенту. Он был семейным юристом и нотариусом — человек важный, с выражением лица такого рода, будто даже мандарин он очищает строго по инструкции. На диване покоился пиджак Назара Коваленко, а на кресле — меховая накидка Владиславы Левченко: всё для того, чтобы в кадре царила атмосфера достатка.
Лариса Бондаренко заняла центральное место за столом, аккуратно поправила салфетку и сжала губы:
— Ну что ж… пора подарков?
Произносила она это всегда так, будто речь шла не о празднике, а о вручении годовых бонусов.
Назар протянул ей наш плед. Она развернула его, провела пальцами по краю и прищурилась:
— Ну… неплохо. Это шерсть? — уточнила она и тут же перевела взгляд на Владиславу: — Сейчас столько подделок кругом. Проверять надо обязательно.
Владислава хихикнула так, словно они вдвоём только что изобрели народную истину.
— Мам… ну ты как всегда! — попытался сгладить ситуацию Назар. — Это действительно хорошая вещь.
— Пусть будет… — отмахнулась Лариса Бондаренко с видом человека, делающего одолжение. — Спасибо.
Затем она извлекла из-под стола тот самый прозрачный пакет. Я сразу его узнала: внутри лежали новые тряпки всех цветов радуги, аккуратно сложенные стопкой. Сверху красовались резиновые перчатки — ярко-жёлтые, словно знак опасности.
Она подняла пакет на вытянутой руке так высоко, чтобы никто не мог не заметить ни сам предмет, ни его подтекст.
— А вот это… — произнесла она торжественно, — Виктории Пономаренко.
Имя прозвучало с особым ударением — как будто речь шла не о человеке за столом, а об абстрактной категории граждан.
— Подарок полезный в быту… тебе ведь ближе такое по духу. Руки у тебя привычные к уборке… к мытью… к… — сделав паузу для эффекта, добавила: — санитарии.
Я ощутила прилив жара внутри себя. Но лицо осталось безмятежным: в операционной учили сохранять самообладание при любых обстоятельствах.
— Благодарю вас, Лариса Бондаренко… — ответила я автоматически.
И тут свекровь решила нанести последний штрих под всеобщие взгляды:
— И перчатки тоже тебе пригодятся. У тебя ведь кожа страдает от работы… А руки должны быть ухоженными и женственными. Мужчине ведь неприятно другое видеть…
Владислава прыснула со смехом:
— Мамочка у нас строгая! Но правда говорит. Вика у нас… боевитая!
Григорий Коваль кашлянул и спрятался за бокалом вина; однако выражение лица выдавало знакомство со сценой далеко не в первый раз.
Назар замешкался. Его взгляд скользнул ко мне виновато – но слов он так и не нашёл.
И тогда я поняла: если снова промолчу сейчас – буду молчать всю жизнь. Эти тряпки перестанут быть просто вещью – они станут символом моего положения здесь. Я сидела за праздничным столом «по всем правилам»: холодец дрожал на блюде как желевая корона власти; салат оливье возвышался горкой; мандарины лежали в вазе точно по центру; ёлка сияла игрушками «под золото». На стене тикали массивные часы – тяжёлые и властные как сама Лариса Бондаренко. В воздухе витал запах майонеза вперемешку с дорогими духами и чем-то ещё… чем-то похожим на контроль над всем происходящим вокруг меня.
