В комнате витал запах майонеза, дорогих духов и чего-то неуловимого — ощущения власти.
Я держала в руках лёгкий пакет с тряпками. Эта невесомость будто подчеркивала всю горечь момента: столько лет мне твердили, что я «не такая», «не дотягиваю», «слишком привыкла к ручному труду» — и вот теперь у меня на руках официальный символ этого отношения.
Я перевела взгляд на Назара Коваленко. Он сразу отвёл глаза. Не из злобы — просто по привычке.
И вдруг внутри всё стихло. Как бывает перед хирургическим разрезом. Я поняла: сейчас прозвучит мой самый важный тост. Я долго молчала. Не потому что мне это нравилось, а потому что думала: «Ну, свекровь такая… Главное, Назар хороший». А он действительно был добрым: приносил мне кофе после смены, укрывал пледом, когда я засыпала на диване. Он не причинял боли. Он был… безопасным. А такие люди часто избегают острых углов.
Вспоминаю один Новый год. Тогда Лариса Бондаренко вручила мне набор кастрюль и сказала:
— Чтобы хоть что-то в доме было твоё. А то ты всё по чужим операционным бегаешь.
Я натянуто улыбнулась и пошла мыть посуду.
Владислава Левченко тогда заметила:
— Виктория Пономаренко, не принимай близко к сердцу… Мама просто любит порядок.
Я снова улыбнулась.
А потом возвращалась домой и размышляла: почему я улыбаюсь, когда меня принижают? Почему сама себе внушаю «не бери в голову»? Наверное, так проще существовать. Но проще — не значит правильно.
На работе у нас была Надя Ткачук — старшая медсестра с таким взглядом, что суета замирала сама собой.
— Виктория Пономаренко, — как-то сказала она мне после смены, когда я сидела в ординаторской и безучастно смотрела в стену, — тебе не надоело быть удобной?
— Устала уже, — честно ответила я.
— Тогда хватит это терпеть. Удобных выжимают до последней капли и выбрасывают как использованную марлю.
Эта фраза про марлю почему-то особенно запомнилась. Может потому, что я вижу её каждый день на работе. Я поднялась со своим бокалом неспешно и спокойно — без показного вызова или пафоса.
— Раз уж подарки у нас сегодня такие… заботливые, — произнесла я негромко, — хочу тоже сказать пару слов.
Лариса Бондаренко чуть приподняла подбородок: она обожала слушать тосты в свою честь и была уверена, что сейчас последует благодарность за «семейное тепло».
— Спасибо вам большое, Лариса Бондаренко… — сказала я с лёгким кивком в сторону пакета. — За тряпки с перчатками. Очень меткий подарок. Теперь точно знаю, от чего именно придётся отмываться в этой семье.
Голос звучал ровно и даже мягко. Но воздух в комнате словно застыл от напряжения.
Владислава Левченко нервно прыснула:
— Ой да ладно тебе… Виктория Пономаренко… ну это же шутка…
— Нет… — спокойно ответила я ей в ответ. — Это правда.
Лариса Бондаренко натянуто улыбнулась:
— Обиделась? Из-за тряпок? Ну надо же… какая чувствительная душа…
— Я не обиделась… — произнесла я тихо.— Я сделала выводы.
Затем достала конверт из сумки и положила рядом с пакетом без лишних движений или театральности.
— Мне пришло письмо по наследству… Родственница из Европы оставила мне недвижимость. Мне нужно уехать примерно на год для оформления документов и управления делами там…
Произнеся это вслух, я заметила выражение лица Владиславы Левченко: глаза округлились от неожиданности и заблестели жадным интересом – как у кошки при виде миски со сметаной…
