— Так я о том и говорю! Ты ведь у нас и работаешь, и пенсию получаешь, — она особенно выделила «у нас», будто Маричка прятала под половицами несметные богатства. — Вот и оплати жильё внучке, родной кровинушке. Неужели жалко?
Маричка ощутила, как щёки заливает жар. Даже не столько от обиды — скорее от абсурдности происходящего.
Она машинально обвела взглядом свою крохотную комнату: старый сервант с посудой, собранной ещё вместе с матерью, выцветший ковёр на стене, фикус на подоконнике. Вся обстановка говорила о скромной, почти бедной жизни.
— Ганна, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — негромко произнесла Маричка. — Двадцать пять тысяч гривен в месяц. Я одна. Ты своему Богдану предлагала? Он, между прочим, отец.
Богдан, сын Ганны и зять Марички, трудился менеджером в небольшой компании.
Денег у них хронически не хватало. Он с дочерью Марички снимали квартиру и откладывали на собственное жильё.
Леся, дочь Марички, работала продавцом и хваталась за любую подработку.
Лицо Ганны вытянулось, на нём проступила показная обида.
— Причём тут вообще Богдан? У него семья, обязательства. А ты бабушка, тебе положено помогать. И потом, — она понизила голос до доверительного шёпота, — у тебя ведь двойной доход: и пенсия, и зарплата.
Самоуверенность сватьи, уверенной, что вправе распоряжаться чужими средствами, окончательно вывела Маричку из равновесия.
Все эти годы она ощущала снисходительность Ганны — её прозрачные намёки на то, что Маричка «простая», «из деревни», хоть и живёт в городе. И вот теперь — это.
— Ганна, — голос Марички предательски дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я Полину люблю. Ради неё последнее отдам. Но оплачивать квартиру — это не последний кусок, а целый каравай ежемесячно. У меня пенсия — тридцать тысяч гривен. Тридцать! Ты понимаешь? На них я живу, покупаю лекарства, оплачиваю свет. А ты предлагаешь всё отдавать за съём и самой что — голодать?
— Так ты же ещё работаешь! — поспешно перебила Ганна. — В своей бухгалтерии получаешь тысяч двадцать–тридцать? Вот и выйдет те же пятьдесят. Вполне нормально!
Маричка так стиснула полотенце, что побелели пальцы. Это «нормально» прозвучало как приговор.
— Ты хочешь, чтобы я существовала на двадцать? А если заболею? Если денег на лекарства не хватит? Или ты считаешь, что я до ста лет без отдыха пахать буду? — она на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — И потом, Ганна, у тебя ведь тоже есть пенсия. Почему ты Полине не поможешь? Или горбатиться должна только я?
Ганна вздрогнула, словно её ударили. Ухоженное лицо покрылось красными пятнами.
— Я? Я помогла! Я её вырастила, нянчилась, пока Леся сутками на работе пропадала. Я ей и куртку купила, и телефон пополнила. А ты что? Появляешься только по праздникам!
— Так ты же и не пускала меня, — тихо, но очень…
