Евдокия торопливо распахнула дверцу, заглянула внутрь, провела ладонью по полкам, будто проверяя их на прочность.
— А морозилка где?
— Внизу, мама, два выдвижных ящика, — пояснил Богдан, наклонившись и показав рукой.
— Ой, точно… И лампочка как ярко светит! Красота какая!
Она прикрыла дверцу, затем снова открыла — словно испытывала, плавно ли ходит. После этого, будто решившись, обернулась к ним.
В её глазах мелькнуло что-то новое — суета смешалась с неловкостью.
— Богдан, — начала Евдокия не слишком уверенно, — Оксанка… У меня к вам просьба.
— Какая, мам? — насторожился Богдан.
— Татьяна моя… Сестра твоя… Вы ведь знаете, как у них с Тарасом всё складывается? Совсем плохо. Он пьёт, денег домой не приносит, она на двух работах крутится, а холодильник у них древний, «Николаев», ещё родительский. Дверца перекошена, компрессор подтекает — того и гляди совсем сломается. Они с мальчишками там почти голодают. У меня сердце разрывается…
Оксанку будто ледяной водой окатило. Она уже догадывалась, к чему ведёт разговор, но отчаянно не хотела принимать эту мысль.
— Мам, ты к чему клонишь? — голос Богдана стал твёрже.
— Богданчик, вы же молодые, у вас всё ещё впереди, заработаете. А у Татьяны — сплошное несчастье. Давай я им этот холодильник отдам? Я и так перебьюсь, как раньше жила — так и дальше проживу. Пусть он лучше Татьяне послужит. Она ведь моя дочь. Как мне спокойно спать, зная, что у меня стоит новый, а у неё — беда?
На кухне воцарилась гнетущая тишина. Оксанка смотрела на свекровь и будто видела перед собой совсем другого человека. Ещё минуту назад это была благодарная, растроганная женщина, а теперь — чужая, с какой-то пугающе нелепой логикой.
— Евдокия, — голос Оксанки дрогнул, — это ведь подарок. Мы покупали его для вас.
— Оксанка, так я и распоряжаюсь подарком, — мягко, но с нажимом произнесла Евдокия. — Хочу — пользуюсь, хочу — передариваю. Теперь это моя вещь. А Татьяне он нужнее.
— Ваша вещь?! — внутри у Оксанки всё вскипело. — Мы полгода на него откладывали! Я себе носки новые купить не могла, лишь бы собрать нужную сумму! Ночами не спала, всё думала, как вас порадовать! А вы хотите в ту же минуту отдать его своей дочери?
— И что в этом такого? — искренне удивилась Евдокия, округлив глаза. — Чего ты разошлась, Оксанка? Мы же семья. Татьяна — не посторонняя. Я не на свалку его несу, а родной дочери помочь хочу. У тебя что, сердца нет?
— У меня нет сердца?! — закричала Оксанка, её трясло. — Да я ради вашего удобства…
— А ну тихо! — внезапно рявкнула Евдокия, и в ней проступила та самая жёсткая женщина, которая в одиночку подняла двоих детей в девяностые. — Не повышай на меня голос в моём доме! Я мать или кто? Я сказала: холодильник поедет к Татьяне. И всё.
Она повернулась к Богдану, ожидая поддержки.
— Богдан, скажи ей. Чего она рыдает? Татьяна с двумя мальчишками мается, Тарас — пьяница. А эта, видите ли, без носков страдала. Подумаешь, носки! Жизнь не в них.
Богдан стоял бледный, словно стена. Его взгляд метался между матерью и женой. Внутри него явно шла тяжёлая борьба.
Он привык слушаться Евдокию, привык, что её решение — последнее. Но сейчас он видел лицо жены и понимал: это не просто обида, это что-то гораздо серьёзнее.
— Мам, — хрипло произнёс он, — так не поступают. Мы же тебе его подарили…
