А ведь недавно свекровь с воодушевлением рассказывала, что напекла пирогов, что Татьяна с Тарасом тоже придут — отметят, как она выразилась, «новоселье холодильника».
Оксанка слушала и не верила своим ушам. Для Евдокии вся история уже давно закончилась.
Она, похоже, искренне не видела в своих действиях ничего предосудительного. Подарок куплен, просто «переадресован», все довольны — кроме самой Оксанки.
— Я подумаю, — коротко бросила она и отключила телефон.
В воскресенье к Евдокии Оксанка не поехала — Богдан отправился один. Вернулся он мрачнее тучи.
— Зря ты не пришла, — проворчал он, разуваясь в прихожей. — Евдокия снова расплакалась, сказала, что ты её ни во что не ставишь. Татьяна с Тарасом тоже обижены. Говорят, раз не явилась, значит, нос задираешь и не хочешь порадоваться за них.
— Я должна радоваться? — вспыхнула Оксанка. — Этот подарок предназначался твоей матери, а не твоей сестре!
— Я пытался им это объяснить, но без толку, — устало отмахнулся Богдан. — Им важен итог. Холодильник стоит у Татьяны — и точка. А кто его оплатил — дело второстепенное.
И тогда Оксанка ясно осознала: для этой семьи она — всего лишь удобный способ решить чужие трудности.
Её переживания, старания, её намерения — ничто, если они идут вразрез с «семейным благополучием», где под семьёй подразумеваются Евдокия, Татьяна и её пьющий Тарас.
А Богдан, её муж, оказался всего лишь посредником между матерью и женой — человеком, не решающимся занять собственную позицию.
С того момента Оксанка перестала навещать свекровь. На звонки отвечала сдержанно и корректно, но без прежнего тепла.
С Богданом между ними будто пролегла трещина. Он упрекал её в том, что она «разрушает семью» из‑за «какой-то железяки».
Оксанка не спорила. Речь была вовсе не о технике. Боль причиняло другое: её искренний порыв, желание сделать приятное из уважения к матери мужа, её забота — всё это без раздумий отдали золовке, даже не посчитав нужным спросить.
Спустя пару месяцев Оксанка случайно столкнулась с Татьяной в супермаркете. Та была в приподнятом настроении и, заметив невестку, радостно заулыбалась.
— Ой, Оксанка, привет! Я как раз тебя вспоминала! Спасибо тебе огромное за холодильник! Вы с Богданом такие умнички, и Евдокии спасибо, что подтолкнула вас. Он просто отличный! Мы с мальчишками теперь забыли, что такое размораживать вручную. Никогда этого не забуду!
Оксанка смотрела на её открытую, счастливую улыбку и растерянно подбирала слова. Татьяна и правда была благодарна.
Она понятия не имела, чего стоил этот подарок Оксанке, и тем более не знала, что Евдокия, решив «передарить» его, даже не поинтересовалась мнением тех, кто его покупал. Для неё это был обычный презент от брата и его жены.
— Пожалуйста, Татьяна, — тихо ответила Оксанка. — Пользуйтесь.
И в ту минуту она осознала ещё кое-что: Татьяна здесь ни при чём. Ей просто дали — она приняла. Корень проблемы был в Евдокии.
Оксанка вернулась домой. В её собственной квартире витал привычный уют. Сняв пальто, она прошла на кухню.
У стены стоял их старенький, но надёжный холодильник — тот самый, который они с Богданом приобрели пять лет назад, сразу после свадьбы.
Белый, без модной системы No Frost, без излишеств, зато исправный. Оксанка открыла дверцу, достала пакет молока и налила себе в стакан.
Тот новый холодильник она больше никогда не увидит. Но горький осадок от той субботы останется с ней надолго.
Она перестала быть просто Оксанкой. Для Евдокии стала «той, что пожадничала», для мужа — «той, что не может забыть выходку матери».
И только сама она знала истину: дело не в жадности. Ей всего лишь хотелось, чтобы подарок оказался у того человека, для которого его и выбирали.
