Ганна держала дочь при себе и никуда её не отпускала, да и к ним домой гости больше одного раза не заглядывали. О юношах, а затем и о мужчинах и речи быть не могло. Сначала Ганна сама никого не подпускала к дочери даже близко, а со временем уже и желающих не находилось.
Таня носила исключительно то, что покупала Полина; любые попытки проявить самостоятельность жёстко пресекались. Ни о косметике, ни о модной одежде речи не шло — всё это находилось под строгим запретом. У двоюродной сестры до сих пор обычный кнопочный телефон, а в интернет она выходит только на работе, когда это требуется по службе.
— Настоящая серая библиотечная мышь, — с горечью замечает Алина. — Но… в этом и её ответственность есть. Кто мешал ей, став взрослой, поступить так же, как я в семь лет? Послать всё к чёрту, уйти и начать жить по‑человечески. Даже сейчас ещё ничего не потеряно.
Тане уже сорок один. Она по-прежнему одна обитает в квартире Полина, не избавившись ни от одной материнской вещи. И менять что-либо не собирается. Живёт в Броварах, но вот уже почти год каждые выходные старается проводить у Полина.
— Приезжает и начинает жаловаться на судьбу, представляешь? — Алина не скрывает досады. — К врачу самостоятельно записаться не может, идти одна боится, сантехника вызвать страшится — вдруг чужой мужчина в запертой квартире что-нибудь с ней сделает.
— Да ей радоваться надо, если сделает, — смеётся Дарина. — В её-то ситуации — почти подарок судьбы.
— Как только она появляется у Полина, всё внимание сразу перетягивает на себя. Полина разговаривает с внучкой, а та тут же вклинивается: «Тёть София, а я сапоги выбрать не могу, пойдём со мной?» Дочка рассказывает Полина об успехах в школе, а эта — как ребёнок со своими сапогами, — раздражённо добавляет Алина.
Она даже воды сама у Полина налить не в состоянии: «А я не знаю, из какой чашечки можно».
