Татьяна на мгновение замолчала. Сейчас она могла бы добавить что-то колкое, поставить точку резкой фразой — и формально была бы права. Но за тридцать один год работы с детьми она усвоила главное: порой сильнее любого упрёка действует вовремя выдержанная пауза, а нужное тёплое слово — в другой, более подходящий момент.
— Маричка, — произнесла она спокойно. — Ты замечательная мама. Славко и Дарына опрятные, вежливые, жизнерадостные — это видно сразу. Я понимаю, как тебе непросто: работа, дети, ипотека, Иван пропадает допоздна на подработках. Всё это мне ясно. Только мой дом не трогай. Хорошо?
Маричка кивнула и вдруг часто заморгала, словно изо всех сил старалась удержать слёзы.
— У меня ведь тоже была бабушка, — неожиданно сказала она. — Во Львове. Жила в коммуналке, в одной комнате. На подоконнике у неё стояла герань, и в доме всегда пахло оладьями. Я приезжала к ней на каникулы — это были самые счастливые дни. А потом она заболела, и ту комнату… В общем, её не стало.
Татьяна посмотрела на невестку иначе. За пять лет, что Иван был с Маричкой, та ни разу не делилась чем-то личным. Всегда собранная, строгая, деловая. И вдруг — живая нотка, что-то уязвимое, почти детское.
— Значит, поэтому ты злишься, — тихо сказала Татьяна. — Не из-за того, что у меня здесь всё старое. А потому что у тебя не было своего дома.
Маричка ничего не ответила. Поднявшись, она подошла к ёлке, взяла со стола стеклянную сосульку и аккуратно повесила её на нижнюю ветку. Дарына тут же подбежала и повисла у неё на руке.
— Мама, а можно мне ту, красненькую?
— Можно, — улыбнулась Маричка. — Только осторожно, она очень хрупкая.
Тарас наконец распутал гирлянду и с торжествующим видом поднял её над головой, будто добычу. Все рассмеялись. Иван вставил вилку в розетку, и огоньки вспыхнули — жёлтые, тёплые, мерцающие. Комната мгновенно преобразилась, стала по-настоящему праздничной и уютной.
С дивана Татьяна наблюдала за этой суетой: за внуками, визжащими от радости; за сыном, который стоял на коленях у ёлки и поправлял крестовину; за Тарасом, фотографирующим огоньки на телефон — похоже, собирался отправить снимок своей бабушке в деревню; за Маричкой, державшей дочку на руках и показывающей ей, как переливается стеклянный шар.
И вдруг Маричка повернулась к свекрови и сказала громко, чтобы слышали все:
— Татьяна. Я была неправа. Здесь пахнет не старостью. Здесь пахнет домом. Настоящим. У меня такого не было, но я хочу, чтобы мои дети знали этот запах — бабушкиных пирожков и ёлочных игрушек. И я не хочу, чтобы этот дом исчез. Простите меня.
Татьяна поднялась и обняла невестку. Получилось неловко: Маричка была выше на полголовы и всё ещё держала Дарину. Вышло смешно и немного неуклюже. Дарына, оказавшись между ними, возмутилась:
— Татьяна, ты меня сплющила!
Смех раздался сразу со всех сторон. Татьяна тоже рассмеялась и почувствовала, как в груди отпускает что-то тяжёлое, напряжённое, сидевшее там с самого утра.
— Ну всё, — сказала она, отступая. — Хватит разводить сырость. Кто будет торт? Тарас, режь, у тебя рука твёрдая.
Тарас, всё ещё раскрасневшийся, будто после бани, взял нож и с серьёзнейшим видом принялся делить торт, словно проводил сложную операцию. Славко потребовал самый большой кусок, а Дарына — самый маленький, потому что «я же маленькая».
Они расселись за столом, пили чай, ели торт вперемешку с пирожками — с точки зрения кулинарии сочетание спорное, но с точки зрения жизни абсолютно верное. В углу переливалась ёлка, на подоконнике цвела герань, и в квартире Татьяны пахло именно тем, чем и должно пахнуть: домом, семьёй и свежей выпечкой.
Когда гости начали собираться, Маричка задержалась в прихожей — уже в куртке, обутая — и вдруг спросила:
— Татьяна, можно я в среду к вам заеду? После работы. Одна, без детей.
— Зачем? — удивилась Татьяна.
— Хочу записать рецепт ваших пирожков. Я всё покупные беру, а Славко говорит, что бабушкины вкуснее.
Татьяна улыбнулась.
— Приезжай. Я тебе не только пирожки покажу. Покажу, как Николай варил кофе — в турке, по-настоящему. Она у меня сохранилась, медная, на антресолях стоит. Сядем, сварим кофе и спокойно поговорим. Без суеты.
Маричка кивнула. И Татьяна заметила, что улыбка у невестки стала другой — не вежливой и не дежурной, а искренней, тёплой, светящейся одними глазами.
Дверь закрылась, шаги стихли на лестнице, внизу хлопнула подъездная. Татьяна повернула ключ, прошла на кухню и опустилась на свой стул. За окном сгущались сумерки, во дворе зажёгся фонарь, мелкий снег начал сыпаться густо и быстро.
Она посмотрела на блюдо с голубой каймой, где остался один пирожок. Взяла его, откусила. С яблоком — сладкий, ещё тёплый, с лёгким ароматом корицы. Потом перевела взгляд на ёлку в зале — наряженную, мерцающую, живую.
Нет, подумала она. Никуда я отсюда не уеду. Потому что старость — это не запах. Старость — это когда обнять некого. А мне есть кого обнять. И, кажется, теперь на одного человека больше.
Она допила чай, вымыла чашку, погасила свет на кухне и пошла в зал — смотреть на мигающую гирлянду. Впервые за долгое время ей было по-настоящему тепло.
Если вам понравилась эта история, подпишитесь на канал, поставьте лайк и напишите в комментариях, чем пахнет ваш родной дом.
