К концу смены в висках стучало, ступни ломило от усталости, и Кристина Тимошенко уже почти автоматически поглядывала на часы, отсчитывая последние минуты до закрытия. Ей хотелось только тишины и кружки горячего чая, когда в окошке возник мужчина. Небритый, в мятой одежде, с дрожащими пальцами. От него тянуло тяжёлым, затхлым запахом — таким, что обычно заставляет инстинктивно отпрянуть. Он молча высыпал на прилавок мелочь и сипло произнёс:
— Корвалол… пузырёк.
Подобные посетители попадались ей нередко. Пьяницы, нa р кo ма ны — Кристина Тимошенко распознавала их без труда и особой симпатии к ним не испытывала. Чаще всего внутри поднималось глухое раздражение, но на этот раз что-то в груди болезненно ёкнуло. Черты лица показались знакомыми. Она прищурилась, вглядываясь внимательнее.
— Шаповал… это ты? Роман? — неуверенно спросила она.
Мужчина поднял взгляд. Несколько секунд он смотрел на неё, словно пытаясь осознать, кто перед ним, затем нахмурился, перебирая в памяти.
— Кристина?.. — хрипло выдохнул он.
И тогда она окончательно узнала его. Перед ней действительно стоял Роман Шаповал — тот самый соседский мальчишка с их улицы, который смущённо краснел в присутствии старших девчонок. Он был младше её на несколько лет. После школы дороги разошлись, жизнь раскидала всех по разным сторонам, и с тех пор Кристина Тимошенко о нём ничего не слышала.
Теперь же перед ней находился совсем другой человек — надломленный, чужой, в котором от прежнего мальчика почти ничего не осталось. В его глазах застыла такая безысходность, такая пустота, что у неё болезненно сжалось сердце. Это была даже не жалость, а острое понимание: он стоит на самом краю. Весь его облик говорил о полном равнодушии к себе и к завтрашнему дню. Кристина Тимошенко без слов поставила на прилавок флакон корвалола и подвинула монеты обратно.
— Не нужно.
Он замер, будто не сразу осознал смысл её жеста. Затем неловко кивнул, пробормотал что-то похожее на благодарность и направился к двери.
— Подожди, — окликнула она его, сама удивившись своей решимости. — Пойдёшь со мной.
Кристина Тимошенко накинула куртку, погасила свет и, заперев аптеку, вышла вместе с Романом Шаповалом на улицу. Они двигались молча по знакомым дворам, где ей был известен каждый угол и каждый фонарь. Он ни разу не поинтересовался, куда они направляются. Просто шёл рядом — как человек, которому всё равно. Так они добрались до её дома. Остановившись у подъезда и доставая ключи, Кристина Тимошенко вдруг подумала, что ещё утром была уверена: в её жизни уже ничего не изменится.
В квартире она не стала тянуть время. Едва закрыв дверь, твёрдо сказала:
— Иди в ванную.
Роман Шаповал замялся на пороге, словно опасался сделать лишний шаг. Но Кристина Тимошенко уже подала чистое полотенце, включила горячую воду и приготовила аккуратную, хоть и старую, одежду отца.
— Давай, — повторила она.
Когда он вышел — распаренный, в чистой рубашке, с влажными волосами, — она уже расставляла на столе тарелки. Суп, каша, хлеб — самая простая еда. Но Роман Шаповал ел с таким аппетитом, будто не помнил, когда в последний раз нормально обедал.
— Спасибо… — тихо произнёс он, не поднимая глаз, словно до конца не верил в происходящее. В то, что его не прогнали, не оттолкнули, не посмотрели с отвращением.
Затем началась тяжёлая неделя — самая непростая из всех, что Кристина Тимошенко прожила сознательно. Она ясно понимала, на что решилась, и не строила иллюзий — ни относительно него, ни относительно себя, ни насчёт лёгкости этого пути. Это было не про подвиг и не про показную доброту — просто иначе она уже не могла.
По утрам она вставала раньше обычного. Измеряла ему давление, ставила капельницы, раскладывала таблетки по времени, следила, чтобы он пил воду. Действовала собранно, почти по-рабочему, без лишних чувств. Уходя в аптеку, запирала дверь на ключ. Он не протестовал. Иногда тихо стонал сквозь зубы, иногда часами лежал, уставившись в потолок пустым, остекленевшим взглядом. Его трясло, бросало то в жар, то в ледяной холод.
