Вот только мать Богдана нередко обращалась к нему с просьбами о деньгах. То счета за коммунальные услуги увеличились, то лекарства стали дороже, то «внезапно срочно понадобилось». Просила она уверенно, словно это было чем‑то естественным и не требующим объяснений. Богдан никогда не отказывал. Какая бы ни была мать, но именно она его вырастила — и держать обиду он не хотел. Теперь у него была любящая семья, собственный дом и ощущение покоя, а к прошлому он старался не возвращаться. Мария это понимала и не вмешивалась, хотя временами в душе всё же поднималась едва уловимая тревога.
Два года супруги жили в полном согласии. Знакомые смотрели на них и не скрывали зависти: всегда рядом, спокойные, без сцен и громких разборок. В доме — достаток, в глазах — уверенность. По выходным они занимались садом: Богдан подравнивал ветви деревьев, Мария копалась в клумбах, смеясь и испачкав ладони землёй. Летом устраивали ужины на веранде — с гирляндами огоньков, негромкой музыкой и ароматом жареного мяса. Зимой заваривали чай с мёдом и, устроившись у окна, наблюдали за медленно падающим снегом.
О детях они заговаривали всё чаще. Осторожно, без конкретных дат, но с особым теплом в голосе. «Чуть позже», «вот закончим ремонт», «через годик». Порой Мария ловила себя на том, что уже рисует в воображении: по комнатам бегает малыш, Богдан терпеливо показывает ему, как завязывать шнурки, а по вечерам все вместе смеются на кухне.
Иногда Марию охватывало беспокойство — без видимой причины, словно холодный ветерок пробегал по спине. Ей становилось страшно сглазить собственное счастье. Всё складывалось слишком ровно, слишком правильно, без надломов. Но она гнала прочь эти мысли, убеждая себя, что за светлой полосой вовсе не обязана следовать тёмная — это всего лишь суеверия.
И всё же её самые тяжёлые предчувствия оправдались. На одном из объектов строительства, куда Богдан отправился с проверкой, случилась трагедия. Позже Мария снова и снова возвращалась мыслями к тому дню, восстанавливая его почти по минутам. Утро вспоминалось обыкновенным, ничем не примечательным. Богдан пил кофе, пролистывал новости в телефоне, коротко что‑то комментировал. Она ворчала, что он опять оставил кружку на столе. Он надел куртку, обулся и, выходя, поцеловал её в висок.
— Вечером вернусь пораньше, — сказал он тогда. Эти слова потом особенно больно отзывались в памяти.
Когда Марии сообщили о случившемся, она поначалу даже не осознала смысл услышанного. Фразы будто скользили мимо, не достигая сознания. Она смотрела на говорящего и думала лишь об одном: сейчас всё прояснится, скажут, что произошла ошибка, что Богдан жив. Слёзы не пришли сразу. Она опустилась на стул, сцепила руки на коленях и лишь качала головой, словно отказываясь принять реальность. А потом её прорвало: рыдания, крик, невыносимая боль и ощущение пустоты, будто сердце вырвали, оставив зияющую рану.
Похороны прошли как в тумане. Люди подходили, что‑то говорили, обнимали её, плакали рядом. Мария кивала, благодарила, но почти ничего не воспринимала. Она смотрела на фотографию Богдана и не могла поверить, что речь о нём. О том самом Богдане, с которым они недавно выбирали чайник и спорили, куда поставить кресло.
Свою утрату Мария переносила тяжело. На работе она оформила бессрочный отпуск — руководительница сама предложила, не задавая лишних вопросов. Из дома Мария почти не выходила. Дни тянулись сплошной серой лентой. Родителям пришлось быть рядом постоянно: то мама оставалась ночевать, то бабушка, то отец приезжал и молча что‑нибудь чинил во дворе — лишь бы она не оставалась одна со своей болью.
Они уговаривали её перебраться к ним хотя бы на время. Говорили, что так будет легче — не в одиночестве, среди близких. Но Мария отказалась. Она не могла до конца объяснить почему, но чувствовала: уехать — значит окончательно признать, что Богдана больше нет. А в этом доме он словно всё ещё присутствовал. В каждой мелочи, в каждой тени. Совместные покупки — простые, недорогие, но выбранные вдвоём, с шутками и обсуждениями. Диван, на котором они засыпали под фильмы, так и не досматривая финал. Чашки с едва заметными сколами, из которых по вечерам пили чай, сидя напротив друг друга. Всё напоминало о нём. Порой ей казалось, что Богдан рядом — просто невидим. Стоит лишь обернуться, и он выйдет из соседней комнаты, улыбнётся своей привычной полуулыбкой и скажет что‑нибудь обыденное:
— Мария, ты опять забыла выключить свет на веранде.
Так прошли два месяца.
Время превратилось в вязкое серое пятно. Утро, день, вечер — без чётких границ. Мария почти ничего не ела: за сутки могла ограничиться чаем или несколькими ложками супа. Сон стал прерывистым — она просыпалась среди ночи и долго смотрела в потолок. Иногда ей чудились шаги Богдана — его уверенная поступь, шорох куртки, тихий звон ключей. Сердце в такие мгновения начинало бешено стучать, пока разум снова не возвращал её к действительности.
За всё это время мать Богдана ни разу не позвонила. Мария не держала зла. Ей казалось, что Оксанка тоже переживает по‑своему — всё‑таки похоронила сына. Каждый справляется с утратой по‑разному: кто‑то плачет, кто‑то замыкается в молчании. Но однажды Оксанка всё же пришла.
В тот день мама Марии ненадолго вышла в магазин. Мария сидела на кухне, машинально размешивая давно остывший чай, и в доме стояла гнетущая тишина. Вдруг раздался стук в дверь.
На пороге стояла Оксанка.
