На пороге появилась Оксанка. В тёмном пальто, с безупречно уложенной причёской, спокойная и подтянутая — будто пришла не к вдове сына, а решать формальный вопрос. Ни следа слёз, ни тени дрожи в голосе.
— Проходите, — едва слышно произнесла Мария, делая шаг в сторону.
По привычке она кивнула в сторону кухни, поставила чайник и опустилась на стул. Оксанка поинтересовалась самочувствием Марии и, не дав ей ответить, продолжила:
— Вижу, совсем себя изводишь. Так нельзя. Прошлого не изменить. Тебе нужно возвращаться к жизни.
Мария согласно кивала, хотя внутри всё болезненно сжималось. Она заговорила тихо, словно оправдываясь перед самой собой:
— Я не представляю, как теперь жить. Всё, о чём мы мечтали… этого больше не будет. Это даже не жизнь — одно существование. Без Богдана я не чувствую её полноты.
Оксанка слушала, плотно сжав губы. Затем наклонилась вперёд так близко, что Мария невольно отодвинулась.
— Нельзя же всю жизнь убиваться по погибшему, — произнесла она почти участливо. А потом выпрямилась и заговорила твёрже, будто давно готовила эти слова: — Ты бы лучше к Владимиру присмотрелась. Он для тебя куда более подходящая партия, чем Богдан.
Мария не сразу осознала смысл услышанного. Слова будто не доходили до сознания. Она моргнула, посмотрела на свекровь и переспросила:
— Что?
Но Оксанка продолжала так, словно речь шла о чём-то обыденном:
— И что теперь — всю жизнь в слезах? Ты молодая. Годы идут, а слёзы только вредят. Надо жить дальше. Владимиру ты всегда нравилась, он поможет тебе справиться с горем, сделает всё, чтобы ты не пожалела.
— Вы… вы о чём сейчас? — тихо спросила Мария. И, наконец поняв, вспыхнула: — Вы меня сватать пришли?
— Можешь и так сказать, — пожала плечами Оксанка. — Смотреть на тебя тяжело. Богдана не вернуть. А Владимир — вот он, рядом, живой. Только позови.
Внутри Марии будто что-то оборвалось. Сдерживаемая неделями боль прорвалась наружу, перехватив дыхание.
— Уходите! — закричала она, вскакивая. — И больше никогда сюда не приходите! Я не хочу вас видеть!
Голос сорвался, но в нём звучало столько отчаяния и ярости, что Оксанка на секунду растерялась.
В это время хлопнула входная дверь — вернулась Вера с покупками. Она замерла в прихожей, ещё не сняв пальто, не понимая, что происходит. Из кухни доносились крики, переходящие в рыдания. Мария стояла посреди комнаты, задыхаясь от слёз и гнева, бледная, с дрожащими руками. Она смотрела на женщину, которая за считанные минуты разрушила последние хрупкие опоры её мира — того, что ещё держалось на воспоминаниях о Богдане.
Вера всё поняла без слов. Такой она видела дочь лишь однажды — в день известия о гибели Богдана. Тот же беззащитный, потерянный взгляд. Не говоря ни слова, она решительно подошла к Оксанке, взяла её под руку и вывела в коридор. Та попыталась что-то возразить, но Вера уже накидывала на неё пальто и почти силой направляла к двери.
— И чтобы больше сюда не приходили, — произнесла она таким тоном, что спорить не хотелось.
Закрыв дверь, Вера несколько секунд стояла неподвижно, глубоко вдыхая, собираясь с мыслями. Затем вернулась на кухню. Мария сидела за столом, уткнувшись лицом в сложенные руки, плечи её мелко подрагивали.
— Вот, — Вера накапала успокоительное в стакан воды и осторожно придвинула его к дочери. — Выпей. Дыши, Мария, медленно, спокойно.
Мария послушно сделала глоток, потом ещё. Постепенно дыхание выровнялось. Слёзы продолжали течь, но уже не душили. Сбиваясь и всхлипывая, она рассказала, с какой целью приходила свекровь. С каждым её словом лицо Веры становилось всё суровее, губы сжимались всё плотнее.
— Не слушай её, — наконец сказала она, мягко погладив дочь по волосам. — Мы всегда знали, что она… странная. Сына недолюбливала, а племянника боготворила, будто он ей роднее, чем Богдан.
Мария молчала, глядя в одну точку.
— Но в одном она, как ни странно, права, — продолжила Вера уже мягче. — Тебе нужно выбираться из этого состояния. Сразу не получится, понимаю. Но иначе ты совсем утонешь в тоске. А ты у меня одна.
Мария медленно кивнула. Эти слова не стали откровением. Она и сама чувствовала, что застряла в своей боли, словно в вязком болоте. На работе обещали подождать, но ведь не бесконечно. Да и существовать так, будто время остановилось, было невозможно. Она пообещала маме постараться — и сдержала обещание.
Решили, что бабушка переедет к ней. Так Марии будет спокойнее, да и бабушке надёжнее рядом с внучкой. Постепенно, маленькими шагами, Мария начала возвращаться к реальности. Сначала просто выходила из дома — за хлебом, на короткие прогулки. Потом вернулась на работу.
Прошёл год.
Жизнь понемногу налаживалась. Не так, как прежде — без прежней лёгкости и радости, — но всё же обретала ритм. И впереди ей предстояло понять, что утрата никуда не исчезла — она лишь изменила свою форму и глубину.
