— Знаешь что, выбирай: или я, или твой ненаглядный гость.
Ганна опешила. Она попыталась разрядить обстановку, мягко заговорить, увести Богдана в сторону, чтобы не продолжать ссору при посторонних.
— Богдан, ну хватит… — почти шёпотом просила она. — Так нельзя. Он проделал долгий путь, я же не могу выставить его за дверь. Я с ним всё улажу. Честно. Ещё раз скажу, чтобы не строил иллюзий.
Но Богдан уже ничего не воспринимал. Его накрыла глухая, упрямая ярость.
— Понятно, — коротко бросил он. — Больше ты меня не увидишь. Счастья тебе в личной жизни!
Он резко повернулся и вышел, так хлопнув дверью, что стены дрогнули. Ганна осталась посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки. Она извинилась перед Тарасом, попросила его больше не приезжать и сказала, что так будет лучше для всех. Проводила до двери. Тарас молча кивнул, задержал на ней долгий, внимательный взгляд и ушёл.
Когда за ним закрылась дверь, Ганна тяжело опустилась на стул и заплакала. Спустя несколько минут она вытерла лицо, взяла телефон и набрала номер Богдана, но тот не ответил. Тогда она позвонила его матери.
— Богдан ещё не приходил, — ответила женщина.
— Пожалуйста, — тихо попросила Ганна, — пусть перезвонит мне, как только вернётся.
Но звонка не последовало. Ни вечером, ни ночью. А на следующий день Ганна увидела его из окна: он шагал по двору с нарочитой уверенностью, держа под руку Лилию, их бывшую одноклассницу. Лилия смеялась слишком громко, почти вызывающе, и то и дело бросала взгляды на окна квартиры Ганны. Богдан тоже смотрел — открыто, с вызовом. Ганна задёрнула штору и неожиданно для себя произнесла вслух:
— Ну и ладно. Пусть будет по-твоему.
Не давая себе времени одуматься, она сразу же набрала номер Тараса.
— Я согласна, — быстро произнесла она. — Если ваше предложение ещё актуально.
Родители пытались её остановить. Убеждали, что Богдан поступил назло, что он одумается и всё ещё можно исправить. Мама тяжело вздыхала, отец мрачно качал головой.
— Не горячись, Ганна, — уговаривали они. — Подумай ещё раз.
Но решение уже было принято. Она выйдет за Тараса. Пусть потом Богдан кусает локти — нечего было устраивать сцены. Ей надоело ждать, оправдываться и что-то доказывать. Хотелось самой сделать шаг — пусть резкий, не до конца взвешенный, но свой.
Так она и поступила. Без пышного торжества, без долгих приготовлений и без той красивой истории, которую потом вспоминают с улыбкой. Словно переступила порог, не оглядываясь, пока не накрыл страх. Скромная регистрация, несколько снимков, букет и поздравления по телефону. Тогда Ганне казалось, что так даже честнее — без лишнего шума и показного блеска.
Однако два года спустя их семья так и не стала для неё чем-то цельным. Напротив, всё казалось разрозненным, словно собранным из несовместимых деталей, которые упорно не складывались в единое целое.
Тарас постоянно спешил. С каждым месяцем — всё чаще. Дома он появлялся наскоками, как случайный гость. Мог прилететь глубокой ночью, измученный, с застывшим лицом, оставить чемодан у порога, чмокнуть Ганну в щёку и тут же провалиться в сон, а на рассвете снова исчезнуть. При этом он настаивал, чтобы на деловых встречах она сопровождала его «во всеоружии». Именно так и говорил — без намёка на шутку, будто речь шла о важном атрибуте.
Ей приходилось записываться в салоны даже тогда, когда не было ни сил, ни желания. Маникюр, укладка, косметолог — всё по расписанию, как обязательный пункт плана. Наряды доставляли уже собранными комплектами, подобранными по вкусу Тараса. Платья, обувь, украшения — идеально сочетающиеся, но почти не оставляющие пространства для её собственного выбора. Порой Ганна ловила себя на ощущении, что она — манекен. Красивый, ухоженный, безупречно вписанный в обстановку, но лишённый права решать. Она надевала очередное платье, улыбалась нужным людям, вежливо кивала, слушала разговоры, половину которых едва понимала.
И всё же она по-женски упрямо верила, что всё изменится, когда у Тараса станет меньше дел. Или когда появится ребёнок. Тогда он будет чаще дома, станет мягче, спокойнее. За эту мысль она держалась, как за спасательный круг, возвращаясь к ней снова и снова.
— Это временно, — убеждала она себя. — Так у многих.
Оксана тем временем продолжала щебетать — о новых серьгах, о предстоящем отпуске, о знакомых, которые «удачно вложились». Ганна уже собиралась попрощаться. Она взглянула на часы, чуть подалась вперёд, выжидая редкую паузу, чтобы вставить своё вежливое «мне пора». Но Оксана вдруг сама замолчала. Взгляд её стал пристальным, тяжёлым — таким смотрят, когда решаются сказать неприятную правду и понимают, что обратной дороги не будет.
— Так вот… — медленно произнесла она и вздохнула. — Жаль мне тебя, Ганна.
Ганна насторожилась. В её словах слышалось не сочувствие, а что-то окончательное.
— В каком смысле? — растерянно спросила она.
— Ну ты меня не слушаешь совсем?
