— Можно было бы, знаешь, проявить хоть немного уважения. Выбрать что-то действительно достойное. Или, — она выдержала паузу и пристально посмотрела на Полину, — хотя бы вложить купюру в эту книжку, как делают нормальные люди, когда дарят такую дешёвку.
Полина вздрогнула, словно её ударили.
— Вот уж жадность так жадность, Полина! Можно было и деньги к подарку добавить, — с укором бросила Ангелина, не сводя с неё глаз.
— Ангелина! — Ульяна резко поднялась, её лицо покрылось красными пятнами. — Прекрати немедленно! Как тебе не стыдно так разговаривать с Полиной?
— А что я такого сказала, Ульяна? — старшая дочь безразлично повела плечами. — Я всего лишь называю вещи своими именами. Полина всегда была прижимистой. Помнишь наши шоколадные яйца с игрушками? Она своё прятала так, чтобы я не нашла, а мои сладости таскала.
— Это ты мои брала! — не выдержала Полина. — И вообще, мы тогда детьми были!
— Суть от этого не меняется, — холодно оборвала Ангелина. — Ты и сейчас такая. Главное — сэкономить. Ульяне принесла старую книжку, мне — какую-то макулатуру. Зато совесть чиста.
В комнате повисла тяжёлая пауза. За окном выл ветер, а Богдан шуршал пакетом с чипсами у телевизора, делая вид, что ничего не слышит.
Ульяна растерянно переводила взгляд с одной дочери на другую, не представляя, как остановить нарастающий конфликт.
Полина медленно подошла к серванту. Сняв очки, аккуратно протёрла их краем нового свитера и снова надела.
Пальцы у неё едва заметно дрожали. Она взяла со стола книгу, подаренную Ангелине, и изящный фарфоровый чайник, который достался ей самой.
— Знаешь, Ангелина, — начала она спокойно, хотя голос звучал чуть глухо, — ты в чём-то права. Сегодня я кое-что для себя поняла.
— О, — всплеснула руками Ангелина. — Наконец-то просветление?
— Да, — Полина повернулась к ней. — Я осознала, что мы с тобой будто говорим на разных языках. Для тебя ценность определяется ценником. Для меня — тем, сколько души вложено.
— Только не надо этих возвышенных речей, — закатила глаза Ангелина. — Душа — актив неликвидный, Полина.
— Возможно, — согласилась та. — Но давай честно.
Она положила на стол рядом роман и фарфоровый чайник.
— Этот чайник, — Полина кивнула на фарфор, — красивый и явно недешёвый. Но он мне ни к чему. У меня нет серванта, где он будет пылиться. Я пью чай из обычной кружки. Ты купила его в салоне за пять тысяч гривен, потратила на выбор минут десять. Спасибо, правда. Но это подарок без попытки понять, что мне действительно нужно. Просто формальность.
— Да как ты смеешь! — вспыхнула Ангелина.
— Дай мне договорить, — твёрдо произнесла Полина. — А эта книга стоила восемьсот гривен в мягкой обложке. Я поехала за ней на другой конец Кропивницкого, потому что знала, что ты её ищешь. Я тебя слушаю, Ангелина, и слышу. В отличие от тебя.
Она глубоко вдохнула.
— Для Ульяны я полгода искала тот самый сборник Ахматовой. Обзванивала букинистов, откладывала деньги, договаривалась. Потому что помню, как в детстве она читала нам эти стихи. А ты подарила ей сертификат. Это тоже неплохо, Ульяна рада. Но это универсальный вариант. Мой же — личный.
Ульяна тихо всхлипнула, прижимая книгу к груди.
— Теперь о жадности, — Полина посмотрела сестре прямо в глаза. — Ты получаешь двести тысяч в месяц. Я — пятьдесят. Ты ездишь на дорогой машине, я пользуюсь метро. И при этом даришь мне вещь, которая мне не нужна, и ожидаешь, что в ответ я преподнесу что-то равное по цене, а лучше — с деньгами. Я не могу, Ангелина. Не потому, что жадная. А потому, что у меня нет таких возможностей. Но я хотела порадовать тебя. И выбрала то, что, как мне казалось, соответствует твоим интересам.
— Мой интерес — норковая шуба, а не книги про страдания интеллигенции, — фыркнула Ангелина, хотя прежней уверенности в её голосе уже не звучало.
— Вот именно, — спокойно ответила Полина. — Ты ждёшь от меня шубу, а получаешь книгу — и называешь меня жадной.
Она взяла фарфоровый чайник и протянула его сестре.
— Забери. Поставь у себя для красоты. А я, пожалуй, поеду домой.
— Куда? — испуганно воскликнула Ульяна. — Полина, куда ты? Сегодня же Новый год!
— Прости, Ульяна, — Полина обняла её. — Я не хочу портить тебе праздник. Но оставаться здесь и слушать, какая я нищая и никчёмная, не стану. Лучше поеду к себе, возьму твои пирожки, которые ты мне завернёшь, и встречу Новый год с книгой. Так мне будет спокойнее.
Она сняла с вешалки старый пуховик, натянула сапоги. Богдан наконец оторвался от телевизора и с удивлением наблюдал за её сборами.
— Полина, может, не стоит? — нерешительно произнёс он.
— Стоит, Богдан, — ответила она, обматывая шею шарфом. — С наступающим.
Дверь за ней закрылась мягко, но окончательно. В комнате повисла тяжёлая тишина.
Ульяна стояла, прижимая к груди драгоценный томик, и смотрела на старшую дочь.
Ангелина растерянно вертела в руках фарфоровый чайник.
