— Знаешь, что это? — тихо спросил Богдан, и его непривычное спокойствие резануло слух. — Черновик письма отца к своему брату. Он так и не отправил его. Писал прямо здесь, на этой веранде. А в конце оставил несколько строк для себя. На память.
Он протянул пожелтевший листок. Дмитрий с явной неохотой взял его и пробежался глазами по тексту. Внизу, под наброском какой‑то полки, неровным карандашным почерком было выведено: «Завещаю детям. Дом этот я строил для того, чтобы собирал он вас всех вместе. Пусть он навсегда останется общим. Не продавайте. Не делите. Папа».
— Это не завещание, — машинально возразил Дмитрий, но уверенность в его голосе дала трещину. — Так… записанные мысли…
— Это его воля, — твердо произнес Богдан. — Зафиксированная. Да, свидетелей уже нет, но слова остались. И я оспорю в суде любую попытку отчуждения. Ты выкупил доли у Лариса и сестры? Выкупил. Однако дом, по желанию отца, должен принадлежать семье целиком. Значит, и мне тоже. И согласия на снос ты от меня не получишь. Никогда.
Он смотрел на брата без прежней горячности — в его взгляде читалась холодная, несгибаемая решимость.
— Сделку ты провернул, Дмитрий. Но это лишь начало. Впереди — годы судебных разбирательств, а твой модный коттедж пока существует только на бумаге. И этот «сарай», который ты так и не сможешь снести. Поздравляю.
*****
Минуло три года. Тяжбы между братьями не прекращались. Юристы Дмитрия настаивали, что «каракули на листке» не имеют юридической силы и что денежные договоренности важнее.
Сторона Богдана, напротив, апеллировала к последней воле наследодателя и указывала на злоупотребление правом. Дача словно застыла во времени.
Суд постановил: до вынесения окончательного решения любые строительные работы запрещены.
Дмитрий тем временем возвел себе через два участка тот самый фахверковый коттедж.
Оттуда он часто смотрел на старый отцовский дом. Порой приезжал и сидел на новой садовой мебели, которую сам же и купил.
Богдан бывал здесь каждые выходные. Он жил в старом доме, растапливал печь, латал крышу и чинил всё, что можно было привести в порядок без капитального вмешательства.
Дмитрия он не пускал дальше порога. Между ними существовала негласная «нейтральная зона» — часть сада, где они могли случайно пересечься, не произнося ни слова.
Лариса, получив деньги, приобрела необходимые лекарства и тихо доживала свои дни в городской квартире, утратив интерес и к даче, и к вражде сыновей.
Леся на свой миллион купила автомобиль и уехала в Турцию на весь сезон, выйдя из всех семейных чатов.
Братья, которые когда‑то вместе ловили здесь ящериц, теперь взаимодействовали лишь через судебные уведомления и адвокатов.
Дом, предназначенный стать символом единства, превратился в немой памятник их затянувшейся войне — войне, в которой не оказалось победителей.
