Андрей положил трубку и ещё долго неподвижно сидел, всматриваясь в ночную темноту за стеклом.
Он не понимал, хватит ли ему решимости.
Но впервые за два десятка лет осознал: если сил не найдётся, он лишится не просто привычного уклада.
Он потеряет семью.
И это ощущение оказалось совсем иным — резким, тяжёлым и по-настоящему живым.
Прошёл почти месяц.
Андрей перестал набирать Оксану ежедневно. Сначала звонил по два раза в сутки, затем один раз, потом через день. Теперь — раз в три-четыре дня. Не потому, что охладел. Напротив. Просто каждый разговор завершался одинаково: она слушала, порой отвечала коротко, иногда замолкала, а в финале неизменно произносила:
– Пока рано, Андрей.
Он больше не умолял. Просто делился новостями. Рассказывал, как Дарина получила четвёрку за контрольную — впервые без маминой проверки. Как Роман сам сходил за хлебом, обнаружив, что дома пусто. Как он, Андрей, разобрался со стиральной машиной и теперь знает, куда наливать ополаскиватель. Как однажды ночью проснулся оттого, что Дарина всхлипывает во сне, подошёл к ней, обнял — так, как когда-то делала Оксана, — и сидел рядом, пока дочь не успокоилась.
Оксана слушала. Иногда тихо произносила «хорошо». Иногда — «я рада». Но ни разу не сказала, что вернётся.
Дети всё чаще спрашивали о маме. Уже не «когда она приедет», а «как она?». Андрей отвечал честно:
– Работает. Очень устала. Но любит вас.
Он не обманывал. Просто не говорил о том, что каждый вечер открывает её фотографию в телефоне и ловит себя на мысли: «Я ведь даже не замечал, как она улыбается, когда гладит Дарине волосы».
В одну из суббот он проснулся от аромата кофе. Настоящего, свежесваренного, а не растворимого. Сердце заколотилось так, что он сперва решил — снится. Но запах не исчез. Андрей поднялся, накинул халат и вышел из комнаты.
На кухне была Оксана.
В старом домашнем свитере, который он когда-то подарил ей ко дню рождения. Волосы небрежно собраны в пучок. Она стояла к нему спиной и мыла чашку — ту самую, из которой он когда-то пил кофе в одиночестве.
Андрей застыл на пороге.
– Доброе утро, – тихо сказала она, не оборачиваясь.
– Ты… вернулась?
– Приехала посмотреть, как вы тут.
Он сделал шаг. Потом ещё один.
– Дети спят?
– Спят. Вчера вечером я забрала их от бабушки. Они не знают, что я здесь.
Андрей подошёл ближе. Оксана наконец повернулась. В её взгляде не было ни раздражения, ни восторга — лишь спокойная внимательность.
– Садись, – сказала она. – Кофе готов.
Он опустился на стул. Пальцы дрожали, когда он взял чашку. Оксана устроилась напротив.
– Расскажи, – попросила она. – Всё. Как это было.
И он начал.
Про подгоревшую кашу и убежавшее молоко. Про то, как полчаса собирал воду из-под стиральной машины и, не выдержав, расплакался от бессилия. Про вопрос Дарины: «Пап, а мама нас больше не любит?» — и своё молчание в ответ. Про то, как Роман стал сам стирать одежду и однажды принёс ему носки со словами: «Я их погладил, как мама учила». Про то, как он стал замечать мелочи: пыль на полках, пустой к вечеру холодильник, гулкую тишину квартиры, когда дети в школе.
– Я думал, тебе всё это даётся легко, – признался он, не поднимая глаз от чашки. – Потому что у тебя всегда получалось. А теперь понимаю — это не легко. Это каждый день. Каждый день выбирать — встать, сделать, не сорваться. И я… я этого почти никогда не делал.
Оксана долго молчала.
Потом негромко спросила:
– И что теперь?
Андрей поднял взгляд.
– Теперь я хочу, чтобы ты вернулась. Не потому, что одному тяжело. А потому что без тебя всё… пустое. Неудобство — это одно. А пустота — совсем другое. Я скучаю. По твоему утреннему голосу. По тому, как ты смеёшься над моими глупостями. По тому, как обнимаешь меня, даже если я этого не заслужил.
Он осёкся. Горло сжало.
Оксана смотрела внимательно, будто взвешивая каждое его слово.
– Я тоже скучала, – наконец сказала она. – Но боялась снова стать… мебелью. Которую используют, но не замечают.
– Я заметил, – быстро ответил он. – Теперь заметил. И если дашь мне шанс — буду замечать каждый день.
Она тяжело вздохнула.
– Это не случится за один день, Андрей. И не за неделю. И, возможно, не за месяц.
– Я понимаю.
– И я больше не стану молчать, когда мне плохо. Буду говорить. Иногда громко.
– Я готов слушать.
Оксана поднялась, подошла к окну, взглянула во двор. Утро было серым, но уже наполненным светом.
– Через полчаса дети проснутся, – сказала она. – Они будут счастливы.
– А ты? – тихо спросил он.
Она обернулась.
– Я пока не знаю. Но я здесь. И останусь… пока не пойму, что дальше.
Андрей кивнул. Больше он ни о чём не просил.
Когда Дарина вышла на кухню — сонная, в пижаме с зайцами, — она замерла на пороге. Потом её глаза широко раскрылись.
– Мам?
Оксана улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Андрея когда-то перехватывало дыхание.
– Доброе утро, солнышко.
Дарина бросилась к ней, крепко обняла, едва не сбив с ног. Следом прибежал Роман — взъерошенный, в одной футболке.
– Мам… ты правда?
– Правда.
Они сидели вместе за столом. Пили кофе. Ели бутерброды, которые Оксана приготовила за десять минут — самые обычные, но такие вкусные, какими не были уже целый месяц.
Андрей смотрел на них и думал: возможно, ещё не всё потеряно. Может быть, самое важное не исчезает навсегда — оно просто ждёт, когда его наконец увидят.
И вдруг Оксана посмотрела на него через стол — спокойно, долго — и едва заметно кивнула.
Это был не финал. Это было начало. Настоящее.
