— Бабушка бы всех поубивала за то, что нам кто-то разрешил повеселиться, — тяжело вздохнул Павел. — Слушай, Маричка… Я сегодня на плавание не пошёл. И представляешь? Ничего не случилось. Тренер молчит. Небо не рухнуло.
— А мне он жука подарил. Железного, из гайки, — Маричка зашуршала чем-то под подушкой. — Я его спрятала. Если бабушка найдёт — выбросит. Она говорит, что это хлам.
— Это не хлам, — серьёзно возразил Павел. — Это… ну, вроде талисмана. От скуки и занудства.
Олег стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладному косяку. В груди неприятно ныло. Он давно привык к одиночеству, к дорогам и случайным попутчикам. А тут — двое малышей прячут под подушкой железки, как драгоценности, потому что боятся собственной бабушки. «Нет, — решил он. — Так дальше нельзя».
В среду грянул настоящий апокалипсис.
Олег забрал детей из школы и садика раньше обычного — «У нас семейное ЧП, прорвало трубу с хорошим настроением» — и повёл их в парк аттракционов.
Они кружились на каруселях до головокружения, палили в тире, вытащили плюшевого уродца и, разумеется, набрали сладкой ваты. Огромные розовые облака — липкие, приторные.
И надо же было совпасть, что именно через этот парк из поликлиники возвращалась Тамара.
Она заметила их издалека. Маричка, перемазанная розовым сахаром, визжала от восторга, сидя на плечах у Олега. Павел мчался рядом, размахивая призовым мечом.
— СТОЯТЬ! — крик Тамары перекрыл музыку аттракционов.
Прохожие обернулись. Бабушка надвигалась, как грозовая туча.
— Это что такое?! — она выхватила у Марички вату и швырнула в урну. Девочка застыла, губы задрожали. — Сахар! Красители! Вы в своём уме?! Павел, почему ты не на шахматах?!
— Мы… просто гуляем… — пробормотал Павел, пряча меч за спину.
— Гуляют они! Бездельники! — она резко повернулась к Олегу, тыча пальцем ему в грудь. — Это вы рушите всё, что я выстраивала! Делаете из них дикарей! Посмотрите — липкие, грязные, орут! Это не дети, а обезьяны!
Олег осторожно снял Маричку с плеч. Лицо его стало серьёзным, привычная ухмылка исчезла.
— Тамара, — произнёс он негромко, но так, что она осеклась. — Сейчас вы не о здоровье думаете. Вас злит, что они перестали вас бояться.
— Что за вздор? — она растерялась. — Я требую уважения!
— Уважения? — Олег сделал шаг вперёд. — Вы хотите, чтобы внуки вас любили или дрожали при вашем появлении? Вы же их дрессируете: «сидеть», «лежать», «голос». А когда они просто радуются — вас это раздражает. Потому что радость невозможно держать на поводке.
— Любовь — это дисциплина! — взвизгнула она, замечая взгляды прохожих. — Я хочу, чтобы они выросли людьми!
— Любовь — это когда ребёнок бежит к вам, а не прячется по углам, — Олег присел перед Маричкой и большим пальцем вытер ей слёзы. — Не плачь, мелкая. Купим новую. Ещё больше прежней.
— Только попробуй! — Тамара схватила Маричку за руку. — Мы уходим домой. Немедленно!
Маричка выдернула ладонь. Настолько неожиданно, что Тамара замерла.
— Я не хочу домой, — тихо сказала девочка. — Я хочу с дядей Олегом. Он добрый. А ты — злая.
Повисла тяжёлая пауза. Тамара побледнела, слившись с серым февральским небом. Она перевела взгляд на Павла. Тот опустил глаза, но подошёл и встал рядом с Олегом.
Вечером дома стояла тишина, будто перед казнью.
Оксана плакала на кухне. Тамара сидела в гостиной с мокрым полотенцем на голове, демонстративно страдая от «гипертонического криза», вызванного неблагодарностью потомков.
Максим зашёл на кухню. Оксана подняла на него покрасневшие глаза.
— Максим, мама требует, чтобы Олег уехал. Прямо сейчас. Иначе она… она больше не придёт.
Максим налил воды, осушил стакан одним глотком и посмотрел на жену. Красивая, умная — и такая задавленная, будто ей по-прежнему десять и она боится схлопотать двойку.
— Оксан, а ты сама чего хочешь?
— Я? — она растерялась. — Хочу, чтобы всё было спокойно. Чтобы мама не кричала. Чтобы дети не болели…
— Они и так здоровы, — Максим сел напротив. — Оксан, они сегодня впервые за год смеялись до икоты. Ты видела их рисунки? Павел изобразил мотоцикл. Не шахматную доску — мотоцикл.
— Но мама… она ведь помогает, желает добра…
Максим устало провёл рукой по лицу, словно подбирая слова, которые давно просились наружу. Вопрос был уже не в помощи и даже не в заботе — речь шла о том, кому в этом доме принадлежит последнее слово.
