— Он почти не разговаривает, — произнесла Ганна, — уже почти неделя, как слова от него не дождёшься.
Я глядела на мужа и не узнавала его. Тот Иван, которого я знала раньше, всегда был живым, громким, уверенным в себе. А сейчас передо мной сидел словно опустевший человек — бледная копия прежнего. Мне он лишь едва заметно кивнул, после чего снова замкнулся в тяжёлом молчании.
— Что произошло? — растерянно прошептала я.
Ганна выдержала паузу, затем отвела меня в гостиную и молча вручила прозрачную папку.
Я раскрыла её. Внутри оказались банковские выписки по счёту, куда на протяжении нескольких лет поступали премии и деньги за подработки мужа. Иван всегда говорил, что это его личный счёт, и я не настаивала, не задавала лишних вопросов.
А зря, видимо. По документам выходило, что Иван регулярно переводил кому-то немалые суммы…
— У него была женщина, — негромко сказала Ганна. — Её не стало чуть больше месяца назад. Вот он и надломился.
Я медленно опустилась на стул. Значит, вот в чём дело… Он изменял мне. И счёт этот, выходит, открыл ради неё…
***
А ведь я чувствовала. Где-то глубоко внутри догадывалась, что у Ивана кто-то есть. Но предпочитала гнать эти мысли прочь. Так проще — не замечать, убеждать себя, что он просто много работает, сильно устаёт, что характер у него такой — закрытый, сдержанный, без лишней нежности…
— Есть ещё кое-что, — тише добавила Ганна. — У неё остался сын. Назар. Он не Иванов — когда они познакомились, парню было лет пятнадцать. А сейчас ему уже почти тридцать.
В этот момент земля словно ушла из-под ног. Я перестала ощущать что-либо — будто внутри всё отключилось.
Сын… Пусть не родной, пусть всего лишь пасынок, но… Значит, все эти годы, пока я экономила на себе, отказывалась от лишнего, он обеспечивал другую семью…
— И что же этот сын? — бесцветным голосом спросила я.
— Да ничего особенного, — вздохнула Ганна. — Они с Иваном не ладят.
— Правда? Почему?
— Да как обычно… — она неопределённо повела рукой. — Вечная история отцов и детей.
Я стиснула пальцы, чувствуя, как внутри медленно поднимается глухой протест.
