Рекламу можно отключить
С подпиской Дзен Про она пропадает из статей, видео и ленты новостей
— Ты правда решила, что я вас не разыщу?
Голос в трубке звучал глухо и зловеще. Наталья стояла в тёмном коридоре чужого дома, где когда‑то жил председатель, сжимала холодную чёрную трубку и ощущала, как по спине проходит озноб. Это был единственный телефон на весь Обухов — он находился именно здесь.
— Анастасия — моя родственница, — продолжал раздражённый голос. — Ты её не получишь. Жди, скоро приедем.
Щелчок оборвал разговор, и в трубке зазвучали короткие гудки. Наталья медленно положила её на рычаг. За окном догорали последние полосы заката.
***
Обухов погружался в сизые сумерки. Двадцать три двора, из них обитаемы лишь шесть. Ни асфальта, ни газа, ни мобильной связи — четыреста километров до областного центра. Подальше от Елены. Подальше от суда.
Восемь месяцев назад Наталья оставила всё: квартиру, работу бухгалтера, привычный уклад — и уехала сюда. В вымирающее село, где когда‑то жила её бабушка.
Она скрывалась, чтобы уберечь дочь.
* * *
Полтора года назад погиб муж Натальи, Александр. Трагедия на заводе, где он трудился наладчиком: мужчину затянуло в станок. После этого несколько месяцев она будто жила в тумане. Кормила четырёхлетнюю Анастасию, отводила её в детский сад, появлялась на работе. А ночами лежала без сна, уставившись в потолок. Затем начались визиты свекрови.
Елена — бывший завуч, статная, с ледяным взглядом. Она и прежде считала, что сын выбрал не ту: Наталья, сирота, выросшая с бабушкой в деревне, без поддержки и связей, казалась ей неподходящей партией.
После похорон свекровь выждала сорок дней. На сорок первый появилась с серьёзным разговором.
— Ребёнку нужна твёрдая рука, — произнесла она, расположившись на кухне Натальи и с явным недовольством окинув взглядом посуду в раковине. — Ты не справляешься. Посмотри на себя. Посмотри на жильё. Анастасия будет жить у меня.
Наталья отказала. Елена ушла молча, но её взгляд ясно давал понять — это ещё не конец.
Спустя месяц пришла судебная повестка: иск об определении места жительства ребёнка. Елена настаивала, чтобы внучку передали ей, ссылаясь на то, что мать «психически нестабильна после утраты мужа», «ведёт асоциальный образ жизни» и «не обеспечивает должного ухода».
Наталья обратилась к адвокату — молодому и неопытному, но другого она позволить себе не могла. Он просмотрел бумаги и помрачнел.
— У них есть экспертное заключение, — сказал он. — Психолог, к которому вас направит суд, уже готов подтвердить нужную версию. Судья давно знаком с вашей свекровью, они раньше работали вместе. Шансов почти нет.
Той ночью Наталья не сомкнула глаз. С рассветом она начала собирать вещи.
Дом бабушки в Обухове стоял на самом краю, у самой кромки леса. Крыша протекала, печь чадила, в стенах зияли щели, через которые зимой заметало снег. Зато это было место, где Наталью никто не знал и не искал.
Первые недели ушли на ремонт: она месила глину с соломой, заделывала трещины, чинила кровлю. Училась правильно топить печь, чтобы не задохнуться. Воду приходилось носить из колодца — пятьдесят метров туда и столько же обратно. Вёдра тянули руки, но Анастасия старалась помогать: подавала инструменты, собирала щепки для растопки, молча наблюдала, как мама вечером падает на кровать и засыпает прямо в одежде.
К ноябрю деньги иссякли. Наталья бралась за любую подработку: копала огороды, носила воду старикам, чинила заборы. Платили немного — село жило бедно, — но на хлеб и крупу хватало.
Местные смотрели на неё с настороженностью. Приезжая, с ребёнком, без мужа и родни — подозрительно. Женщины перешёптывались у колодца, мужчины провожали взглядами.
Лишь Ирина, семидесятилетняя хозяйка крайнего дома, относилась к Наталье по‑доброму.
— Заходи, согрейся, — звала она, когда Наталья проходила мимо с вёдрами. — И девочку приводи. У меня пироги остывают.
Ирина жила одна. Её дом был крепким, печь — жаркой, а в сенях стоял аромат сушёных трав, которые она собирала летом и развешивала под потолком. Анастасия полюбила бывать у неё: старуха рассказывала сказки, учила плести соломенных кукол, угощала мочёными яблоками из погреба.
— Ты, девка, не робей, — сказала как‑то Ирина, глядя на Наталью поверх очков. — Я понимаю, от чего ты бежишь. Сама когда‑то уходила.
Наталья вздрогнула, но старуха лишь медленно покачала головой.
