«Я знала, что здесь будет». Что вообще скрывалось за этими словами? Она заранее решила ничего не пробовать? Или это вырвалось случайно, без скрытого смысла?
Мне хотелось думать, что случайно.
Потом я уговаривала себя: возможно, я неверно поняла. Вдруг фраза вовсе не об этом. Может, она и правда поужинала дома. Я старательно искала оправдание её поведению, потому что собственная версия казалась слишком неприятной.
На следующем празднике — уже у свекрови, в ноябре, на её дне рождения — Ганна готовила сама. И при всех гостях подчеркнула: «Я приготовила нормальную еду. По-настоящему».
Она выдержала паузу, перевела взгляд на меня и едва заметно усмехнулась.
Я принесла торт из хорошей кондитерской — шоколадный, аккуратно оформленный. К нему она тоже не притронулась.
На Новый год снова принимали у нас. Я опять старалась изо всех сил. Запекла свиную шею с горчицей и мёдом — три часа держала в маринаде. Сделала три разных салата, купила качественную сёмгу, нарезала её тонкими ломтиками, разложила с лимоном и свежей зеленью.
Ганна вновь сидела с пустой тарелкой. Ела только то, что привезла с собой: банку маринованных огурцов и кусок домашней запеканки в фольге.
— Я своё принесла, — пояснила она Екатерине, даже не посмотрев в мою сторону. — У меня слабый желудок. Чужую еду не переношу.
Желудок у неё был вовсе не слабый. Я видела фотографии из ресторанов, где она с аппетитом ужинала. У свекрови Екатерины она ела на каждом празднике, у подруг — тоже.
Все это знали. Просто вслух никто не озвучивал.
Людмила тогда тихо сжала мою ладонь под столом. Один раз — крепко. Ничего не сказала, но этот жест я запомнила.
Это была бесшумная война. Без скандалов и резких слов. Без сцен. Лишь демонстративно пустая тарелка при гостях. Молчаливое послание: я тебя не принимаю. Ты здесь посторонняя.
Марко всё видел. Но предпочитал не вмешиваться. Стоило мне начать разговор, как звучало одно и то же:
— Ну, мама у меня такая. Не принимай это близко к сердцу.
— Марко, она каждый раз оставляет тарелку пустой. Это повторяется постоянно. Это не случайность.
— Ты всё преувеличиваешь.
— И при этом каждый раз делает замечания вслух. При людях.
— Хорошо, я поговорю с ней.
Он не разговаривал. А если и пытался, ничего не менялось. Со временем я перестала надеяться.
Однажды вечером на кухне Екатерина тихо обратилась ко мне:
— Оксана, не держи зла. Она так со всеми. Просто уверена, что Марко мог выбрать лучше. У неё такой характер.
— Со всеми? — переспросила я.
— У папы два брата, — вздохнула Екатерина. — Их жёны с мамой уже лет десять не общаются. Обе. Думаешь, совпадение?
Значит, я не первая. И вряд ли последняя. Очередная женщина, не прошедшая её внутренний отбор.
После разговора с Екатериной картина сложилась окончательно. Дело было не в еде и уж точно не в желудке. Ганна просто не признавала меня хозяйкой. Отказываясь есть приготовленное мной, она отрицала мой стол, мой дом и моё право быть женой её сына.
Пустая тарелка стала её способом сказать: ты здесь чужая. И я это покажу.
Несколько месяцев — с января по март — я пыталась это переломить.
