Молодой парень взялся разбирать старый сервант в гостиной — Оксана Гриценко давно просила навести там порядок. Среди вороха снимков, выцветших открыток и поломанных очков для чтения обнаружился плотный лист гербовой бумаги, аккуратно сложенный в несколько раз.
Он развернул документ, быстро пробежал взглядом по сухим канцелярским строкам — и будто весь мир внезапно лишился звука. Телевизор перестал гудеть, холодильник на кухне словно замолчал. В ушах остался только глухой стук — «бух-бух-бух».
Судебное решение об усыновлении. Его, Ярослава Бондаренко, двадцати двух лет, приняли в семью, когда ему было полтора года. Виктор Михайлов и Оксана Гриценко, которых он считал родителями, по крови ему никем не приходились.
Почти полчаса Ярослав Бондаренко сидел прямо на полу, уставившись на лист, будто надеялся, что текст внезапно изменится. Но строки оставались прежними. Затем внутри поднялась горячая волна злости.
Вечером он дождался, когда Виктор Михайлов вернётся с работы, а Оксана Гриценко накроет стол к ужину. Всё шло привычно и спокойно. Виктор Михайлов, крупный мужчина с огрубевшими руками, неторопливо ел котлету. Оксана Гриценко заботливо подкладывала Ярославу Бондаренко овощи.
Наконец он решился — резко отодвинул тарелку.
— Надо поговорить! — бросил он с вызовом.
Оксана Гриценко вскинула глаза, мгновенно уловив в его голосе тревожную ноту.
— Что случилось, Ярослав Бондаренко? Ты чего такой?
В ответ он молча вынул из кармана тот самый лист и швырнул его на стол. Бумага угодила в тарелку, край тут же пропитался соусом, но это уже не имело значения.
Виктор Михайлов замер с вилкой в руке. Оксана Гриценко побледнела так стремительно, что веснушки на её лице проступили тёмными пятнами.
— Что это? — тихо произнёс Виктор Михайлов, прекрасно понимая, о чём речь.
— Ты мне скажи, Виктор Михайлов, — Ярослав Бондаренко впился в него взглядом. — Это что вообще такое? Я вам кто?
— Ярослав Бондаренко, давай спокойно… — начала Оксана Гриценко, поднимаясь и протягивая к нему руки.
— Не надо! — рявкнул он так, что она невольно отшатнулась. — Двадцать два года вы рассказывали мне про семью, а сами… Вы меня из детдома забрали? Зачем врали?
— Мы не врали, — глухо ответил Виктор Михайлов, откладывая вилку. — Мы хотели тебя защитить.
— Защитить? — Ярослав Бондаренко коротко и зло рассмеялся. — От чего? Думали, я никогда не узнаю? Буду до старости благодарить вас как родных?
Оксана Гриценко всхлипнула, закрыв лицо ладонями.
— Мы и есть твои родные… — попытался вставить Виктор Михайлов.
— Родные? — перебил Ярослав Бондаренко. — Вы меня просто взяли! И почему молчали? Почему я должен был сам всё это обнаружить? Вы бы вообще когда-нибудь признались?
— Мы ждали подходящего времени, — едва слышно произнесла Оксана Гриценко.
— Подходящего? — он вскочил, стул с грохотом отлетел в сторону. — Когда оно бы настало? Когда я стоял бы на ваших похоронах? Благодарил бы за то, что родили и вырастили? А вы, оказывается, и не рожали! Вы меня обманули!
Виктор Михайлов тоже поднялся. Лицо его стало каменным, лишь желваки выдавали напряжение.
— Хватит, Ярослав Бондаренко. Сядь и остынь. Мы поступили так, как считали правильным. Ради тебя.
— Ради меня? — голос его дрожал от ярости. — Тогда скажи: у меня есть братья, сёстры? Кто моя настоящая мать? Где она? Вы хоть что-то знаете?
— Нет, — твёрдо ответил Виктор Михайлов. — И знать не хотим. И тебе не советуем.
— Это не вам решать! — кулак с грохотом опустился на стол, посуда подпрыгнула. — Это моя жизнь! Может, у меня есть семья где-то! Может, она все эти годы меня искала!
— Искала бы — нашла, — отрезал Виктор Михайлов. — Забудь. Ты наш сын. И точка.
— Точка? — Ярослав Бондаренко снова усмехнулся. — Нет, Виктор Михайлов, это только начало. Я её найду. Хотите вы этого или нет.
Он выскочил из кухни, задев плечом рамку с их общей фотографией — снимок с моря десятилетней давности. Стекло разлетелось на осколки.
Оксана Гриценко осталась сидеть, уронив голову на руки; её плечи дрожали. Виктор Михайлов подошёл, положил тяжёлую ладонь ей на спину, но слов не находилось.
Следующие две недели превратили квартиру в поле холодной войны. Ярослав Бондаренко по-прежнему жил дома, однако чувствовал себя постояльцем. Отвечал коротко или вовсе молчал, из комнаты выходил лишь поесть и тут же запирался снова.
Оксана Гриценко тенью следовала за ним. Ловила его взгляд, пыталась завести разговор, заглядывала в глаза с виноватой мольбой. Это раздражало Ярослава Бондаренко ещё сильнее.
Как-то вечером он увидел её на кухне. Она сидела, уставившись в одну точку на стене. Услышав шаги, вздрогнула и попыталась изобразить улыбку.
— Ярослав Бондаренко… может, поужинаешь? Я твои любимые отбивные приготовила.
— Не называй меня так, — резко ответил он, открывая холодильник и доставая кефир. — Сколько можно повторять?
— А как мне тебя звать? — голос её предательски дрогнул.
— По имени.
— Ты для меня сын, — она поднялась и подошла ближе. — Я растила тебя с года и двух месяцев. Ночами не спала, когда ты болел. С уроками сидела. Я…
— Ты мне не мать, — перебил он, не оборачиваясь. — Ты меня родила? Нет. А вдруг настоящая мама все эти годы страдала, искала меня, а я тут… с чужими людьми.
— Чужими? — Оксана Гриценко схватилась за сердце, лицо исказилось от боли. — Ярослав Бондаренко, мы тебе чужие?
