— Или что? — Ярослав Бондаренко шагнул в прихожую, заставив биологическую мать отступить к стене. — Родила и вычеркнула? В приёмной семье мне двадцать два года твердили, что я им родной! А ты спокойно жила дальше, создала новую семью и будто меня не существовало?
Из комнаты выглянула перепуганная девушка лет шестнадцати, с широко распахнутыми глазами.
— Мам, что происходит? — тихо спросила она. — Кто это?
— Никто! — сорвалась Елена Хоменко. — Иди к себе, Дарина Юрченко!
Но Ярослав Бондаренко уже не сводил взгляда с девушки. Сестра. Шестнадцать лет. Те же глаза, тот же разрез бровей.
— Я твой брат, — произнёс он, обращаясь к ней. — Твоя мать отдала меня в детдом сразу после рождения.
Девушка охнула и скрылась за дверью. Из кухни появился парень постарше, с наушниками, висящими на шее. Хмурый, чем-то напоминающий Романа Юрченко.
— Что за крики? — недовольно бросил он.
— Это твой брат, — сказал Роман Юрченко, кивнув в сторону Ярослава Бондаренко. — По матери. Оказывается, у нас тут кукушка.
Парень уставился на незваного гостя, явно не понимая, как реагировать.
— Вот это у нас семейка, — выдохнул он.
Елена Хоменко стояла, прижавшись к стене, и по её щекам текли слёзы. Искренние ли — Ярослав Бондаренко не мог понять. Возможно, от стыда. А может, просто от страха потерять привычный уклад.
— Зачем ты пришёл? — едва слышно спросила она. — Чего тебе нужно? Денег? Я дам сколько смогу. Только уходи, не рушь нам жизнь.
— А мне ты её не разрушила? — жёстко ответил Ярослав Бондаренко. — Мне от тебя ничего не нужно. Хотел увидеть женщину, которая меня родила и выбросила. Увидел. Спасибо. Рад знакомству.
Он развернулся и направился вниз по лестнице. Уже спускаясь, услышал за спиной голос Романа Юрченко: «Ты у меня ответишь за двадцать лет лжи», — и её сбивчивые оправдания.
В автобусе по дороге обратно Ярослав Бондаренко сидел, не глядя по сторонам. Взгляд застыл в одной точке. Он был готов к слезам, к раскаянию, к неловким объяснениям. Но никак не к этому звериному инстинкту — «уходи, не трогай наше». Она даже не попыталась обнять его. Ни одного шага навстречу. Испугалась не за него — за себя, за свой покой. Для неё он оказался угрозой.
Перед глазами всплыло лицо Оксаны Гриценко. Заплаканные глаза, дрожащие пальцы, её тихое: «Мы тебя оберегали». Вспомнилось, как она смотрела вслед, когда он уходил, — будто сердце вырывали. Но сейчас это вызывало лишь холодную усмешку. Приёмная мать… Чужая женщина, решившая, что вправе распоряжаться его судьбой. Та, что врала ему каждый день.
Ему стало безразлично.
Домой он вернулся за полночь. В окнах ещё горел свет. Он тихо открыл дверь, разулся. В зале под торшером сидела Оксана Гриценко, полностью одетая. Увидев его, она вскочила. Глаза опухли от слёз.
— Ярослав Бондаренко… — прошептала она. — Ты пришёл…
Он остановился посреди комнаты. Смотрел на неё и видел не мать, а постороннюю женщину, которая боится его потерять. Внутри было пусто.
— Пришёл, — коротко ответил он.
— Как… съездил? — она не решалась задать главный вопрос.
— Плохо, — отрезал он. — Она меня выставила. Сказала, чтобы я не ломал ей жизнь.
Оксана Гриценко замерла, затем осторожно сделала шаг к нему.
— Ярослав Бондаренко… — руки её дрогнули, но прикоснуться она не решилась.
— Мам, — внезапно произнёс он. Слово вырвалось само, но прозвучало сухо, почти механически. Она вздрогнула.
— Мам, я был неправ. Прости.
Оксана Гриценко зарыдала и кинулась к нему, обвила шею, прижалась, содрогаясь всем телом. Ярослав Бондаренко стоял неподвижно, не отвечая на объятие. Смотрел поверх её плеча в темноту комнаты. Родной запах, тёплый, знакомый с детства… И всё равно внутри — пустота.
Из спальни вышел Виктор Михайлов, растрёпанный, в пижаме. Увидел их и остановился. Ярослав Бондаренко поднял взгляд.
— Виктор Михайлов, — сказал он. — И ты прости. Наговорил лишнего.
Тот подошёл и тяжело положил ладонь ему на плечо.
— Бывает, — произнёс он сипло. — Главное — выводы сделал.
Оксана Гриценко отстранилась, вытирая лицо ладонями.
— Есть будешь? — спросила она тем же тоном, что и все эти годы. — Пюре подогрею.
— Буду, мам, — ответил Ярослав Бондаренко, и на губах появилась улыбка. Тёплая, благодарная, почти искренняя. Почти.
Она поспешила на кухню, загремела кастрюлями. Виктор Михайлов опустился на диван и жестом позвал сына рядом.
— Ну, рассказывай.
Ярослав Бондаренко сел и подробно пересказал всё: и как дверь едва не захлопнули перед носом, и как его гнали прочь, умоляя не вмешиваться в их жизнь. Виктор Михайлов слушал молча, лишь скулы напряжённо двигались.
— Не стоило тебе туда ехать, — сказал он наконец. — Но теперь сам всё увидел. Родство по крови — не главное. Важно, кто тебя вырастил и кто за тебя горой.
— Понял, — кивнул Ярослав Бондаренко.
С кухни позвали к столу. Они втроём устроились за ужином, как прежде: котлеты, пюре, чай. Разговор шёл о работе, о погоде, о каких-то мелочах. Ярослав Бондаренко улыбался, поддерживал беседу, даже пару раз пошутил. Оксана Гриценко светилась от радости, Виктор Михайлов довольно кивал.
А он смотрел на них — на этих людей, которые его кормили, одевали, лечили, скрывали правду. Пусть думают, что всё уладилось. Что он понял и принял. Что смирился.
