Интересно устроено. Двенадцать лет я таскала пакеты через весь город — и это считалось само собой разумеющимся. Но стоило мне однажды сделать паузу — тут же возник «долг». Сразу вспомнили о детях. Сразу нашлись те, кому есть что высказать.
Пока я моталась туда-сюда — никому и в голову не приходило, каково это на самом деле. Что у меня ноет спина. Что мне уже шестьдесят четыре. Что я тоже вправе провести субботу так, как мне хочется.
Александра написала вечером: «Мам, ну хватит. Дети спрашивают, куда пропала бабушка. Что мне им отвечать?»
Я набрала в ответ: «Скажи, что бабушка жива и здорова, просто занята. Пусть позвонят — я всегда рада поговорить».
Ответа не последовало.
Я не ощущала себя победительницей. И своей правоты тоже не чувствовала. Была лишь усталость — от бесконечных звонков и от необходимости объяснять взрослым людям очевидные вещи.
На следующий день Михайло позвонил сам. Болтал про школьный матч, про уроки. Мы проговорили почти двадцать минут. Без Александры. Просто он и я.
И это оказалось важнее любых тостов.
Спустя неделю после того разговора Александра приехала сама. Позвонила в дверь, я открыла.
Она стояла на пороге с пакетом — принесла яблоки и печенье, испечённое своими руками.
— Можно войти?
— Конечно, заходи.
Мы устроились на кухне. Она выложила печенье на тарелку, я поставила чайник.
— Мам, я хочу сказать то, что давно должна была сказать.
Я молчала и слушала.
— Прости меня.
На кухне повисла тишина, только чайник тихо закипал.
— Александра, я не сержусь. И не хочу, чтобы ты мучилась чувством вины. Мне важно другое — чтобы ты понимала: я живой человек, а не обслуживающий персонал. Когда меня не замечают, это ранит. Даже если никто не делает этого нарочно.
Она кивнула, глаза у неё блестели.
— Я буду приезжать, — сказала я. — Но реже. Тогда, когда сама смогу. Не потому что обязана, а потому что хочу. И это нормально.
— Хорошо, — тихо согласилась она.
Мы пили чай, ели её неровное, но очень вкусное печенье. Говорили о детях, о погоде, о том, что София теперь рисует котят на каждом листке бумаги.
Через два часа она уехала. В прихожей крепко меня обняла.
Прошло несколько месяцев.
Теперь я навещаю Александру раз в две-три недели. Когда сама этого хочу. Если зовут — не всегда соглашаюсь сразу. Могу сказать: «В эту субботу не получится, давай через неделю». И, как ни странно, мир не рухнул.
Однажды Александра позвонила и сказала: «Мам, мы в воскресенье идём в парк. Ты с нами?» Просто так. Не потому, что нужно варить обед или сидеть с детьми. Без повода. Я согласилась. Мы гуляли почти три часа.
Михайло носился на самокате. София собирала жёлуди и прятала их за пазухой. Мы с Александрой шли рядом и спокойно разговаривали — по-настоящему, по-человечески, как давно не получалось. Я и не помню, когда в последний раз просто так гуляла.
По субботам теперь — рукоделие, Юстина, книги, прогулки. Оказывается, можно остаться дома в субботу — и ничего страшного не происходит. В шестьдесят четыре я только сейчас это поняла.
Дети меня не разлюбили. Михайло звонит сам. София просит читать ей книги по видеосвязи. Это никуда не исчезло.
Знаете, что я поняла в итоге?
Двенадцать лет мне говорили «мама, ты молодец» — и тут же закрывались в комнате. Двенадцать лет я была нужна каждую субботу. И ни разу — просто так, без причины.
Ни разу.
Маричка принимает посылки раз в месяц — и она «золотая соседка». Я же приезжала каждую неделю с тяжёлыми сумками, готовила, убирала, сидела с детьми — и меня словно не существовало в списке. Даже в самом конце.
Это я запомнила навсегда. Не то, что моё имя не прозвучало в тосте. А то, как стремительно все всполошились, стоило мне перестать быть удобной.
Пока я была удобной — никто не тревожился. Теперь я приезжаю тогда, когда хочу. Субботы принадлежат мне. И я ни о чём не жалею.
У меня появился второй канал с историями👇, которые сюда не выкладываю
