Оксанка, заметив у подъезда соседку Марту, невольно замедлила шаг.
— Оксанка, — позвала та. — Снова с сумками? Тяжело ведь?
— Ничего, Марта, привыкла.
— К тяжестям, может, и привыкают, — протянула старушка. — А вот к тому, что на шею постоянно кто-то садится, — не стоит. Спина-то у тебя не казённая.
Оксанка поднялась в квартиру. Из гостиной доносился громкий смех. Богдан вместе с Ганной смотрели какую-то комедию и с аппетитом доедали ту самую икру.
— О, пришла! — крикнул Богдан. — Зай, утка скоро? Мы уже есть хотим. Мамуля говорит, утка — как раз то, что мне нужно для вдохновения.
Оксанка опустила пакеты на пол в прихожей. На кухню она не направилась. Переодеваться тоже не стала. Просто застыла, рассматривая ладони — натёртые ручками тяжёлых сумок, с пересохшей кожей.
— Утки не будет, — отчётливо произнесла она.
В гостиной сразу стало тихо.
— Что ты сказала? — Ганна выплыла в коридор. — Оксанка, ты в своём уме? У Богдана режим питания!
— Его режим питания теперь будет зависеть от режима его работы, — ответила Оксанка и прошла в спальню, где достала из шкафа большой чемодан.
— Это ещё что за спектакль? — Богдан появился в дверях, уставившись на чемодан. — Оксанка, ты серьёзно? Если дело в ретрите, я могу и эконом-классом полететь…
— Ты не понял, Богдан. Это не твои вещи. Это мои.
Она спокойно, почти механически складывала в чемодан платья, косметику, ноутбук.
— Я переезжаю к маме. Квартира оплачена до конца месяца. Деньги с карты, которые я откладывала на отпуск, я сняла — они пойдут на зубы моей матери. Утки в пакетах нет. Там крупа, макароны и минтай. Думаю, Ганна вспомнит, как готовить «диетическое» для своего мальчика.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула свекровь. — Ты обязана! Ты жена!
— Я была женой, — Оксанка застегнула молнию. — А превратилась в спонсора и домработницу. Контракт расторгнут мной в одностороннем порядке.
Она вышла, не оглядываясь. В спину летели возмущённые слова Ганны: «Да ты без него пропадёшь!» — и растерянный голос Богдана: «Оксанка, а пароль от доставки еды какой?»
Спускаясь в лифте, Оксанка вдруг ощутила, как расправились плечи. Вечерний воздух Львов показался удивительно сладким. Впереди маячили неопределённость, развод и множество хлопот. Но впервые за семь лет в её сумке не лежал чугунный казан — и это была самая лёгкая ноша в её жизни.
Первая ночь в старой маминой квартире на окраине города прошла в странной, почти тревожной тишине. Оксанка лежала на узком диване в бывшей детской, укрывшись старым байковым одеялом, и вслушивалась в безмолвие. Не нужно было ставить будильник на пять утра, чтобы успеть нажарить гору сырников. Не приходилось прокручивать в голове список покупок, где «филе миньон для Богдан» значилось первым, а «колготки для себя» — последним пунктом, на который постоянно не хватало денег.
Её мама, Мария, женщина мягкая и деликатная, даже не стала расспрашивать, почему дочь появилась среди ночи с чемоданом. Она молча поставила чайник, обняла Оксанка за плечи и тихо сказала:
— Ну слава богу, доченька. Живая.
Утро оказалось непривычным. Оксанка открыла глаза в восемь — солнечный свет заливал комнату, и в воздухе не витал запах жареного.
— Мам, я сейчас что-нибудь приготовлю, — по привычке вскочила она.
— Сядь, — мягко, но твёрдо остановила её Мария. — Я сварила кашу. Простую овсянку. И чай с мятой. Поешь для себя, а не ради кого-то.
Оксанка ела и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Оказывается, еда может быть просто едой, а не способом заслужить одобрение.
Тем временем в «родовом гнезде» началась паника.
Богдан проснулся от непривычной тишины. Обычно его будили бодрый стук ножа о доску и аромат свежего кофе. Сегодня в квартире стоял лишь запах вчерашней обиды и пыли.
— Мам! — крикнул он, не вставая. — Мама, Оксанка уже ушла? Где завтрак?
Ганна появилась в спальне в своём неизменном бархатном халате, но выглядела взволнованной. Кухню она уже осмотрела и пребывала в состоянии шока.
— Богдан, — голос её дрожал. — Она правда ничего не приготовила. И… забрала все свои вещи. В холодильнике три яйца, пачка минтая и… гречка. Без мяса.
Богдан сел на кровати, приглаживая волосы.
— Перебесится и вернётся. Куда она денется? Кто ещё её выдержит с таким характером? Позвони ей, скажи, что я готов простить эту выходку, если вечером будет нормальный ужин. У меня сегодня важный зум с инвесторами из Николаев, нужно быть в форме.
Ганна набрала номер, но в ответ прозвучало лишь сухое: «Аппарат абонента выключен».
— Не отвечает, — растерянно сказала она. — Ничего, сынок, не переживай. Я что-нибудь придумаю. Я же мать.
Через сорок минут на столе появилось «что-нибудь» — подгоревшая яичница. Ганна давно не стояла у плиты, считая, что её призвание — вдохновлять, а не готовить.
Богдан с сомнением ткнул вилкой в посиневший белок.
— Мам, это есть невозможно. А бекон? А авокадо?
— Богдан, авокадо закончилось. И… я посмотрела в тумбочке, где Оксанка держала хозяйственные деньги. Там пусто. Только квитанция за свет.
Богдан нахмурился. Реальность понемногу пробивалась сквозь его привычный кокон.
— Как пусто? А моя карта?
— Так на ней минус после вчерашнего заказа деликатесов, ты забыл?
К обеду всё стало ещё хуже. Богдан обнаружил, что его любимая белая рубашка, в которой он собирался «покорять Николаев», лежит в корзине для грязного белья.
Стиральная машина смотрела на него холодным цифровым табло, словно предлагая впервые в жизни разобраться с кнопками самостоятельно.
