Стиральная машина уставилась на него холодным цифровым «зрачком», словно ожидая решительных шагов.
— Мам, как это вообще запускается? — прокричал он из ванной.
— Ой, сынок, понятия не имею, там же всё на каком-то иностранном… Оксанка всегда сама разбиралась.
Богдан ткнул кнопку наугад. Агрегат загудел, жалобно пискнул и высветил ошибку. Спустя несколько минут из-под дверцы поползла мыльная пена.
— Мама! Она протекает! — завопил «бриллиант», подпрыгивая по лужам в своих дорогих носках.
— Господи! — Ганна заметалась по коридору. — Звони Оксанка! Это она нарочно что-то там подкрутила, чтобы нас извести!
Оксанка в этот момент находилась в стоматологической клинике. Она сжимала мамину ладонь, пока врач подробно рассказывал о предстоящем лечении.
— Сумма выйдет немаленькая, — предупредил доктор.
— Начинайте, — уверенно произнесла Оксанка. — Деньги есть.
Её охватило странное чувство удовлетворения, когда «отпускные» уходили на здоровье матери. Раньше она бы изводила себя сомнениями: «А вдруг Богдан понадобится новый ноутбук?» или «А если Ганна решит поехать в санаторий?». Теперь этот внутренний надсмотрщик будто исчез.
Взяв в руки телефон, она увидела сорок пропущенных от свекрови и пять сообщений от Богдан.
«Оксанка, у нас потоп! Машинка сломалась! Срочно приезжай и всё исправь!»
«Оксанка, я голоден. Это уже не смешно. Перестань изображать обиженную девочку».
«Маме плохо с сердцем из-за тебя! Ты хочешь её смерти?»
Оксанка неторопливо удалила сообщения. Сценарий был ей знаком. «Сердце» Ганна начинало шалить исключительно тогда, когда требовалось надавить на жалость.
Прошло три дня. Быт «мальчика» и его матери всё больше напоминал съёмочную площадку фильма о выживании.
Оказалось, что чистая посуда не появляется сама по себе, если её не мыть. Мусорный пакет не исчезает чудесным образом в контейнере, а начинает источать стойкий запах. И самое неприятное — доставка еды обходится слишком дорого, если заказывать её три раза в сутки.
Ганна, спустив последние сбережения на пиццу и роллы, сидела на кухне в полумраке. Свет включали редко — боялись очередного счёта.
— Богдан, — тихо произнесла она. — Нужно что-то решать. Денег больше нет. Совсем.
— Мам, займи у кого-нибудь! — Богдан растянулся на диване в гостиной. На нём была та самая нестиранная рубашка, теперь выглядевшая так, словно её пожевала корова. — Скоро мой проект выстрелит, всё верну.
— У кого? Все подруги знают, что ты «в поиске». Никто не одолжит.
В этот момент раздался звонок в дверь.
— Оксанка! — обрадовался Богдан, вскакивая. — Вернулась! Сейчас я ей устрою профилактическую взбучку, чтобы больше не вздумала сбегать.
Он распахнул дверь, напустив на лицо выражение праведного негодования. Но на пороге стояла не Оксанка. Перед ним оказался крепкий мужчина в рабочей форме.
— Добрый день. Горсвет. У вас долг за три месяца. Уведомления отправляли. Теперь отключаем.
— Подождите! — Богдан побледнел. — У меня зум! У меня инвесторы!
— Инвестируйте в оплату счетов, — сухо ответил электрик.
Через несколько минут квартира утонула в кромешной темноте.
— Мам… — голос Богдан дрогнул. Впервые он ощутил настоящий, липкий страх. Не тревогу о нереализованных амбициях, а элементарный ужас остаться без света, без еды и без денег.
— Ничего, сынок, — прошептала в темноте Ганна. — Поедем к ней. Пристыдим. Зайдём к её матери и выскажем всё. Она обязана заботиться о муже. Это закон!
Тем временем Оксанка ужинала в небольшом уютном кафе со своим давним знакомым, Александр. Когда-то в институте он был в неё влюблён, но тогда она выбрала «яркого и перспективного» Богдан. Сейчас Александр владел небольшой логистической компанией — спокойный, надёжный, внимательный.
— Ты изменилась, Оксанка, — заметил он, подливая вина. — Раньше в глазах жила постоянная тревога. Будто ты всё время ждала, что где-то прорвёт трубу.
— Я слишком долго работала «службой спасения» в одной отдельно взятой семье, — с лёгкой грустью усмехнулась она. — Знаешь, Александр, только сейчас поняла: я их не любила. Я их содержала. А любовь — это когда поддерживают тебя, когда ты выбилась из сил.
— В этом месте подают отличный стейк, — улыбнулся он. — И я прослежу, чтобы тебе не пришлось за него платить или, не дай бог, потом мыть посуду.
Оксанка рассмеялась. Впервые за семь лет смех получился лёгким и настоящим. Она ещё не подозревала, что через час, вернувшись к матери, увидит «делегацию» в лице небритого Богдан и разъярённой Ганна. Но одно она знала точно: к старой роли больше не вернётся.
Вечерний Львов дышал сыростью и ароматом цветущей липы. Оксанка шла от остановки к дому матери, наслаждаясь непривычным ощущением свободы. В сумке не было ни замороженных пельменей, ни тяжёлых пакетов с соком, ни «чего-нибудь сладкого для Богдан». Только помада, ключи и небольшая коробка конфет для мамы.
Но спокойствие закончилось у самого подъезда. На скамейке под тусклым фонарём сидели двое. Картина выглядела бы жалко, если бы не вызывала раздражения. Богдан в своей когда-то белоснежной, а теперь серой из-за неудачной стирки рубашке мрачно ковырял землю носком туфли. Рядом, плотно поджав губы и кутаясь в старый шарф, восседала Ганна.
— Явилась! — голос свекрови разорвал тишину двора. — Совесть не мучает, Оксанка? Мать мужа на лавке, как нищенка, а она по ресторанам разгуливает!
Оксанка остановилась в нескольких шагах. Она ожидала этой сцены, но не предполагала, что внутри будет пусто. Ни страха, ни чувства вины — только лёгкая брезгливость, словно от пятна на давно изношенной скатерти.
— Добрый вечер, Ганна, — спокойно ответила Оксанка.
