Меня накрыла такая древняя, удушливая волна тошноты, что я машинально прижала ладонь ко рту. Двадцать лет моей жизни рассыпались в прах. Оказались декорацией. Моё горе, моё разрушительное чувство вины перед мужем — всё это, выходит, служило лишь удобным фоном для его тайного существования.
В прихожей щёлкнул замок. Я вздрогнула, будто через меня пропустили разряд.
— Ганна, я дома! — раздался бодрый, до боли знакомый голос. Пакеты зашуршали. — Представляешь, на мойке пришлось ждать целый час! Зато заехал в пекарню, купил твои любимые эклеры и свежий багет. Ты где, солнышко?
Шаги направились в сторону кухни.
Я сидела на полу в кладовке. На коленях лежал дешёвый смартфон, экран которого снова вспыхнул: «Пап, ну ты где пропал? Переводи, мы ждём». В груди разверзлась чёрная, засасывающая пустота. Слёз не было. Ни одной. Только оглушающая тишина внутри и ясное осознание: прежняя жизнь оборвалась полчаса назад.
Шаги остановились у двери кладовки.
— Ганна? Почему ты на полу? — Данило заглянул внутрь. На губах ещё держалась привычная мягкая улыбка.
Потом его взгляд скользнул ниже — к моим коленям, к светящемуся экрану телефона, который он прятал так тщательно все эти годы. Улыбка медленно исчезла, уступив место серой маске животного ужаса.
Время словно застыло, превратившись в густую смолу. Я смотрела на мужа снизу вверх, не моргая. Данило — мой идеальный, внимательный, понимающий Данило — стоял в проёме, и его лицо на глазах менялось, становясь чужим. Скулы заострились, взгляд заметался, как у загнанного зверя, на лбу выступили капли пота.
Пакет из пекарни выскользнул из его ослабевших пальцев. Коробка с эклерами глухо ударилась о паркет, крышка отлетела, и заварной крем расплылся по дорогому полу. Но ни он, ни я даже не посмотрели вниз.
— Ганна… — голос его предательски сорвался. Он машинально шагнул назад, будто надеялся раствориться в стене. — Что это у тебя?
Я медленно поднялась, опираясь рукой о полки. Ноги подкашивались, но спину я держала слишком прямо, почти неестественно.
— Это? — мой голос прозвучал ровно и отстранённо, словно говорил кто-то посторонний. Холодный механизм без чувств. Я подняла смартфон так, чтобы он видел экран. Тот снова мигнул: «Пап, ну ты где пропал? Переводи, мы ждём». — Это твой телефон, Данило.
— Ганна, послушай… это… это телефон Никиты из конструкторского отдела! — выпалил он поспешно. Ложь прозвучала так жалко и неуклюже, что меня снова замутило. — Он попросил оставить у себя, у него жена ревнивая… там какие-то проблемы…
— Никиты? — я чуть наклонила голову. — Того самого Никиты, который погиб в аварии два года назад?
Данило побелел, кожа приобрела сероватый оттенок. Он судорожно сглотнул, но слов не нашёл.
— Не старайся, Данило, — я опустила телефон на крышку ящика с инструментами. Пластик глухо стукнулся о металл, будто выстрел. — Пароля нет. Я всё прочитала. И посмотрела тоже. Выпускной твоего старшего. Восемнадцать лет, значит? Он родился через два года после нашей свадьбы. Тогда же, когда мне сообщили диагноз.
Он молчал, тяжело дыша и глядя на телефон, словно тот мог укусить.
— А второй? Младший? — я сделала шаг вперёд, и Данило снова отступил. — Ему лет десять? Знаешь, что самое страшное? Я прекрасно помню тот год. После третьего протокола ЭКО у меня началась гиперстимуляция, я едва выжила. Лежала в реанимации, а ты плакал у моей кровати и клялся, что тебе не нужны дети, лишь бы я осталась жива. А потом ехал к ней. К ним. Учить сына кататься на велосипеде.
— Ганна, замолчи, прошу! — Данило внезапно рухнул на колени прямо в размазанный крем. Он потянулся ко мне, но я отшатнулась, как от прокажённого. — Всё не так! Ты всё неправильно понимаешь!
— Чего именно я не понимаю? — голос мой дрогнул, звеня от сдерживаемой истерики. — Чего, Данило? Что ты двадцать лет жил на две семьи? Что возил меня «утешаться» на Мальдивы на деньги, которые недодавал им, а алименты переводил тайком, закрывшись в туалете? Что позволил мне медленно уничтожать себя чувством вины?
Я кричала, и с каждым словом рушился мир, который я так старательно выстраивала годами. Пятнадцать лет я жила с убеждённостью, что я дефектная. Что лишила прекрасного, благородного мужчину радости быть отцом. Я ежедневно просила у него прощения — взглядами, заботой, готовностью угадать любое его желание, лишь бы компенсировать свою «неполноценность».
— Это была случайность! — выкрикнул он, и по его щекам покатились слёзы.
Жалкие мужские слёзы, которые когда-то трогали меня до глубины души и заставляли прощать всё на свете.
