Жалкие, мужские слёзы, которые когда-то трогали меня до глубины души, теперь вызывали лишь отвращение.
— Корпоратив… Я перебрал. Я был выжат до предела этими походами по врачам, твоими слезами, твоими срывами! Мне хотелось просто передышки! Мария работала у нас бухгалтером. Это случилось один раз, Ганна! Всего раз! А потом она пришла и сказала, что ждёт ребёнка.
— Один раз? — я усмехнулась с горечью. — И спустя восемь лет произошёл ещё один такой «единственный» случай?
Данило опустил голову и закрыл лицо ладонями. Плечи его мелко подрагивали.
— Я не смог её оставить… Не смог отказаться от сына. А потом… всё так перепуталось. Мария знала о тебе, знала, что я от тебя не уйду. Её всё устраивало. Появился Александр. Спустя годы мы поссорились, я напился у неё дома… и родился второй. Но любил я только тебя, Ганна! Слышишь? Только тебя! Вы с ней — как небо и земля. Она — мать моих детей. А ты — моя душа! Я не хотел причинять тебе боль. Если бы ты тогда узнала, что у меня будет ребёнок, пока ты теряешь одного за другим… ты бы не выдержала. Я защищал тебя!
— Защищал? — из меня вырвался сухой, хриплый смех, от которого самой стало не по себе. — Ты спасал не меня, Данило. Ты спасал своё удобство. Уютную, вылизанную квартиру. Жену, которая сдувала с тебя пылинки и заглядывала в рот. И запасной аэродром, где тебя называли «папой». Ты наслаждался собственной «жертвенностью». Святой мученик Данило, не бросивший бесплодную супругу!
Внутри будто что-то оборвалось окончательно. Словно натянутая струна не выдержала и лопнула, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Я смотрела на мужчину, стоящего передо мной на коленях в испачканных брюках, и понимала: я его больше не знаю.
Я развернулась и направилась в спальню. С верхней полки шкафа сняла спортивную сумку, с которой он ездил в фитнес-клуб (или к Марии?), и распахнула его гардероб.
— Ганна, что ты делаешь? — он ворвался следом, бледный, с дрожащими руками.
— Складываю твои вещи, — ровно ответила я, снимая с вешалок безупречно выглаженные рубашки и отправляя их в сумку. — Больше не нужно прятать телефон среди инструментов. И сочинять командировки тоже. У твоего сына скоро выпускной. Поезжай к своей семье, Данило.
— Я никуда не уйду! Это мой дом! — он дёрнулся к сумке, но мой взгляд заставил его отступить.
— Если ты сейчас же не выйдешь, — отчеканила я, — я вызову полицию и скажу, что ты мне угрожаешь. А завтра подам на развод и раздел имущества. И будь уверен, адвокаты у меня будут лучшие. Уходи, пока я не начала выбрасывать твои вещи из окна.
Он ещё несколько секунд всматривался в меня, будто надеялся разглядеть прежнюю мягкость, сомнение или остатки слепой любви. Но там был только холод.
Данило молча подхватил недособранную сумку, вышел в коридор. Входная дверь громко захлопнулась.
Я осталась одна в нашей безупречной и мёртвой квартире. Медленно опустилась на пол, прислонившись к шкафу, обняла колени и впервые за весь день позволила себе расплакаться. Я оплакивала не мужа. Я прощалась с двадцатью годами своей жизни, которые будто стёрли ластиком, оставив грязный след на чистом листе.
Прошло полгода. Запах заварного крема, казалось, навсегда впитался в дорогой паркет гостиной, поэтому первым делом после ухода Данило я сорвала полы. Я затеяла масштабный, шумный, пыльный ремонт. Гул перфоратора и разлетающаяся бетонная крошка заглушали мысли, а строительная пыль заменяла слёзы. Я крушила стены так же, как Данило разрушил мою жизнь.
Развод тянулся долго, сопровождался грязью и унижениями. Тот самый «святой» Данило, осознав, что прощения не будет и дверь в прежний комфорт для него закрыта, мгновенно избавился от маски благородного страдальца.
В кабинете моего адвоката — солидного мужчины средних лет — Данило орал, разбрызгивая слюну. У него подёргивалась щека. Он обвинял меня в том, что потратил лучшие годы на «пустоцвет». Требовал половину квартиры, будто забыв, что она была куплена на деньги от продажи маминой дачи и оформлена по дарственной. Пытался претендовать на часть моих личных счетов. Казалось, он готов был делить даже столовые приборы и антикварный сервиз, доставшийся мне от бабушки.
Я сидела в кожаном кресле, смотрела на этого чужого, раскрасневшегося от злости и жадности человека и ощущала лишь ледяное спокойствие. Моя прежняя любовь теперь казалась тяжёлой болезнью, от которой я наконец излечилась.
С Марией я столкнулась за неделю до финального судебного заседания.
Она поджидала меня возле здания юридической конторы. Та самая светловолосая женщина с фотографии, только теперь — осунувшаяся, измотанная, с небрежно прокрашенными корнями и настороженным, загнанным взглядом. На ней было тонкое, не по погоде, недорогое пальто.
— Ганна, пожалуйста… нам нужно поговорить, — она преградила мне дорогу.
