В палате нас было двое. За занавеской едва слышно всхлипывала соседка — глухо, уткнувшись в подушку. Я её даже не видела, только различала этот приглушённый плач.
Я не плакала. Смотрела на Маричку. Осторожно проводила пальцем по её крошечной ладони.
И всё равно в голове настойчиво звучали слова акушерки. Крутились по кругу, не отпуская.
Похудеть теперь надо, мамочка.
Маричка приоткрыла глаза. Взгляд был рассеянный, туманный — такой бывает у новорождённых, которые ещё ничего толком не различают.
— Привет, — едва слышно сказала я.
Она снова уснула.
За окном медленно занимался рассвет. Я лежала без сна, прикладывала её к груди по первому требованию. Ближе к восьми появилась медсестра, осмотрела нас, одобрительно кивнула — всё в порядке, умницы.
Я улыбнулась.
Всё в порядке.
Я убеждала себя — это пройдёт.
Дмитрий приехал в тот же день к обеду. Привёз виноград и пакет с одеждой — я просила нормальный халат, а он захватил старый, с дыркой. Не нарочно. Просто не обратил внимания.
Маричка спала, и мы разговаривали вполголоса.
Я пересказала слова акушерки. Старалась держаться спокойно, без слёз. Просто как факт: она сказала вот это, и прозвучало это так.
Дмитрий слушал, время от времени кивал.
— Ну… она ведь правду сказала, — наконец произнёс он. — Ты сама говорила, что набрала много.
Я посмотрела на него.
— Я только что родила, Дмитрий.
— Конечно. Я о том и говорю — теперь можно заняться собой. Сбросишь вес, и всё станет нормально.
Он говорил без раздражения. Совсем буднично. Будто в его словах не было ничего обидного — напротив, что-то разумное и даже обнадёживающее.
Я отвернулась к окну.
За стеклом тянулась парковка — серая, влажная после дождя. На столбе сидела ворона и глядела куда-то в сторону.
Я думала: он просто не понимает. Правда не понимает. Может, я не так объяснила. Может, нужно подобрать другие слова.
Но слов не находилось. Была только усталость — такая плотная, что даже на обиду сил не оставалось.
Домой нас выписали на четвёртый день. Оксана, свекровь, встречала у подъезда — с пирогом, с широкой улыбкой и готовностью помогать. И я действительно была благодарна. Руки дрожали, голова кружилась, Маричка кричала в переноске — любая поддержка казалась спасением.
За ужином я снова вспомнила об этом. Уже коротко, в нескольких фразах: акушерка сказала то-то. Было неприятно.
Оксана немного помолчала, а потом ответила:
— Так она по делу сказала. Врачи просто так не говорят. Я после Дмитрия тоже быстро восстановилась — через три месяца уже в старые джинсы влезла.
В её голосе звучала гордость. Ни злости, ни насмешки.
Я кивнула.
Собрала тарелки.
Ушла кормить Маричку.
И именно тогда внутри что-то окончательно щёлкнуло. Я ничего не произнесла вслух, даже чётко не сформулировала мысль — просто поняла: говорить бессмысленно. Меня всё равно не услышат. Значит, нужно сделать по-другому. Похудеть. Быстро. Доказать. Себе, им, той акушерке — непонятно кому именно, но доказать.
На третьей неделе после родов я начала считать калории. Кормила грудью и параллельно подсчитывала каждую цифру. Ела мало — Маричке молока хватало, и хорошо. А я… перебьюсь.
А впереди были ночи — когда Маричка просыпалась в два, потом в четыре, и сон рвался на короткие, тревожные отрезки.
