Кристина осторожно переступила порог. Из спальни родителей доносились громкая музыка и раскатистый смех. Мать заливалась так, как никогда не смеялась при муже — резко, пронзительно, с пьяными нотками.
Кристина на цыпочках добралась до своей комнаты. Дверь в гостиную была прикрыта, оставляя щель. В просвете виднелся край стола, несколько бутылок, мамина рука с сигаретой и чужая мужская ладонь, устроившаяся у неё на колене. У Кристины бешено заколотилось сердце. Её охватил страх — не за себя, а от мысли, что всё это могут заметить соседи или, ещё хуже, узнает отец. Она забилась в угол, прижала к ушам подушку, стараясь заглушить звуки.
Когда к вечеру «гости» разошлись, мать была изрядно навеселе. Она не спотыкалась, но двигалась слишком плавно и говорила с хрипловатой нежностью.
— Ты чего дома сидишь, не гуляешь? — спросила она, заметив Кристину.
— Зашла. Устала.
— Ну и ладно. Есть будешь? — в её голосе звучала пьяная доброжелательность. Она протянула Кристине конфету, принесённую «гостями». Та взяла сладость, но позже, когда мать отвернулась, выбросила её в форточку.
Так и проходило время: месяц спокойствия при отце — и три месяца пьянства, чужих мужчин и грохочущей за закрытой дверью музыки. Мать менялась стремительно. Она переставала ухаживать за собой, расхаживала в засаленном халате, а посуду мыла лишь перед визитом «гостей», чтобы создать видимость порядка. Кристина сама разогревала себе обед, самостоятельно делала уроки и укладывалась спать, затыкая уши, чтобы не слышать хохот из зала.
Однажды «лысый» заявился, когда Кристины не было. Вернувшись из школы, она застала его на кухне в одних трусах — он пил пиво. Мать, в распахнутом халате, жарила ему яичницу.
— О, Кристина пришла, — оскалился он, демонстрируя жёлтые зубы. — Привет. Как в школе дела?
Она ничего не ответила и юркнула к себе.
— Ты чего молчишь, как партизанка? Иди к нам, поешь! — крикнул он вслед.
— Не хочу, — тихо отозвалась Кристина.
— Да оставь ты её, — лениво бросила мать. — Пусть идёт.
Из своей комнаты Кристина слышала их приглушённый разговор, смешки матери. Затем они переместились в зал, и музыка снова загремела.
Подобные сцены повторялись часто. Иногда приходил «толстый», и тогда они оставались вдвоём, включая музыку на полную громкость. Порой мать уезжала с ними на машине, оставляя Кристину одну на всю ночь. Девочка уже не боялась — привыкла. Она жила мыслью о том, что где-то далеко есть отец, который однажды приедет и всё расставит по местам. Она отсчитывала дни до его возвращения.
За неделю до приезда Дмитрия в квартире начиналась суета. Мать с утра до позднего вечера мыла полы, стирала занавески, драила окна. Пустые бутылки исчезали, комнаты проветривались, чтобы выветрить запах перегара и сигарет «Прима». Пить она прекращала резко, будто отрезала. Отёчность спадала, на ней появлялся лучший халат, и она превращалась в ту «примерную мать», которую Кристина почти не знала.
— Ну как я, Кристина? — спрашивала она, вертясь перед зеркалом. — Ничего не заметно?
— Нормально, мам, — тихо отвечала девочка, не поднимая глаз.
А заметно было всё. В глазах, в суетливых движениях, в натянутой улыбке.
Дмитрий приезжал, входил в сияющую чистотой квартиру, обнимал жену, от которой теперь пахло не спиртным, а порошком и одеколоном «Кармен». Он был счастлив. Он ничего не подозревал.
Так тянулись годы. Кристина взрослела, становилась всё более замкнутой и молчаливой. Подруг домой она больше не звала — боялась, что те увидят мать пьяной или столкнутся с «гостями». Училась она неплохо, но учителя отмечали её отчуждённость.
— Кристина у вас какая-то нелюдимая, — говорили Ганна на собраниях. — Дома всё хорошо?
— Всё прекрасно, — отвечала Ганна с натянутой улыбкой. — Просто характер такой.
Развязка оказалась предсказуемой. Соседка Галина, годами терпевшая топот и ночную музыку, в конце концов не выдержала. Когда Дмитрий в очередной раз был дома, она подкараулила его у подъезда.
— Дмитрий, — начала она дрожащим голосом. — Ты бы присмотрел за своей-то. Пока ты на заработках, у вас проходной двор. Мужики толпами ходят, пьют, музыка до ночи гремит. А Кристина ваша целыми днями во дворе одна сидит. Разве это дело?
