— Дмитрий, у тебя ложки где? А, нашла. Давай я грибочки по тарелкам разложу. А вы с Кристиной пробуйте. Я их сама солила, по маминому рецепту.
За столом Алла болтала без умолку: то о рынке, где всё снова подорожало, то о своём коте Ваське, то о соседях. Она не старалась казаться безупречной хозяйкой, не ловила каждое слово Дмитрия и не пыталась специально понравиться Кристине. И в этой естественности было что‑то притягательное.
Спустя месяц Алла уже жила у них. Расписались они позднее, но для Кристины она стала мачехой в тот самый вечер, когда впервые переступила порог с пирогом в руках. При этом Алла даже не пыталась занять место матери. Сказала прямо:
— Мать у тебя одна, и она дура, это факт. Но я тебе не мать. Хочешь — буду другом. Или просто Алла.
— Алла, — тихо повторила тогда Кристина.
— Ну и отлично, — одобрительно кивнула Алла. — А теперь пошли картошку чистить, я котлет наверчу. Папка приедет — голодный будет.
Домашняя жизнь наладилась удивительно быстро. Алла принесла с собой порядок — не вылизанный до блеска, как перед праздниками у Ганны, а живой и повседневный. В доме всегда пахло едой: она готовила щедро и вкусно, могла отчитать соседку, прогнать чужих котов из подъезда и каждое воскресенье ставила тесто на пирожки.
С Дмитрием у неё сложился своеобразный союз. Он — молчаливый и сдержанный, она — шумная, говорливая. Он мог часами чинить утюг или смотреть телевизор, не проронив ни слова, а она в это время тараторила без остановки. Но серьёзных ссор почти не случалось. Если Алла злилась, она не уходила в молчание, а высказывалась прямо:
— Дмитрий, ты чего как пень стоишь? Я тебе который день говорю, что унитаз течёт, а ты будто не слышишь. Мне что, ведро под него ставить?
— Завтра гляну, — ворчал он.
— Не завтра, а сегодня. Поднимайся и разберись, пока я не разошлась.
И он поднимался и шёл проверять. Кристина дивилась: с матерью отец держался строже, почти холодно. А Алле позволял распоряжаться.
— Алла, а почему папа вас слушает? — как-то спросила она.
Та усмехнулась.
— Не слушает, Кристина, а уважает. Это разное. Он видит, что я с ним не из-за выгоды. Я своя ему, и он мне свой. Вот и всё.
Вспоминала ли Кристина мать? Порой — когда замечала на улице женщину похожего телосложения. Иногда — ночью, если снилось что-то тревожное. Но это уже была будто чужая боль, не её. От Ганны однажды пришло письмо: она писала, что начала новую жизнь, бросила пить и просит прощения. Кристина прочитала его, никому не показав, разорвала на мелкие кусочки и выбросила.
Прошёл год после свадьбы Дмитрия и Аллы. В один из вечеров Кристина сидела на кухне, заучивая стихи, а Алла хлопотала у плиты.
— Алла, — вдруг спросила она, — вам не обидно, что папа всё время на вахте? Вы же здесь одна.
Алла обернулась и внимательно посмотрела на неё.
— С чего это одна? Во-первых, ты со мной. Во-вторых, у него работа такая. Он мужик серьёзный, деньги зарабатывает. Обижаться тут не на что. Я человек самостоятельный, мне чтобы муж под ногами не путался — свобода тоже нужна. Он приезжает — я успеваю соскучиться. И он скучает. Так нормальные люди и живут. А вот твоя мать… — она запнулась, махнула рукой. — Ладно, не буду. Было и прошло.
— Расскажите лучше про себя, — попросила Кристина. — Как вы жили?
И Алла начала. О том, как в восемнадцать лет уехала из деревни в город, как устроилась на завод, как вышла замуж за первого мужа — пьяницу и подлеца, — как развелась и осталась одна. О том, как всему училась сама: водить машину, разделывать мясо, считать деньги.
— Я, Кристина, жизнью тертая. Меня не проведёшь. И тебе того же желаю. Не верь словам — смотри на дела. Всего добивайся сама и себя уважай. А мужики… мужики будут. Хороший попадётся — твоё счастье. Плохой — отправляй подальше. Ты у нас девка видная, умная, не пропадёшь.
Кристина слушала, ловя каждую интонацию. Она смотрела на эту крупную, простую женщину с громким смехом и самыми вкусными пирожками на свете и понимала: вот она, настоящая семья. Не та, где мать пьёт и приводит чужих мужчин, пока отец работает на севере. А та, где говорят прямо, где можно задать любой вопрос и услышать честный ответ — даже если он звучит резко.
