У неё оставалась ещё одна отрада — Полина, подруга ещё с юности.
Познакомились они когда-то на заводе, где обе трудились бухгалтерами, и с тех пор их дружба не прерывалась уже больше трёх десятилетий. Полина жила в соседнем посёлке, добиралась на автобусе, и тогда они устраивались на кухне на долгие часы, обсуждая всё подряд и в то же время ни о чём конкретном. Именно Полине Ганна доверила историю того непростого разговора с детьми.
Подруга слушала, не перебивая, лишь время от времени отпивая чай. Затем аккуратно поставила чашку на стол и спросила:
— Ты плакала?
— Нет.
— И правильно сделала. Незачем.
— Думаешь, они правы?
— Я думаю, что они взрослые люди, которые в какой-то момент позабыли: ты тоже человек, а не проблема, которую нужно срочно уладить. Такое случается. Главное — самой себя из виду не потерять.
Сказано это было без пафоса, буднично, но Ганна запомнила каждое слово.
Зима пришла щедрая на снег. Дорожки она чистила сама, упрямо отказываясь от помощи, хотя Павел не раз предлагал подсобить. Отвечала, что движение ей только на пользу. И это была чистая правда. Пока работала лопатой, в голове не крутились лишние мысли, а без них жилось удивительно спокойно. По вечерам она читала, включала телевизор, созванивалась с Полиной. Порой доставала старые фотоальбомы — не чтобы тосковать, а просто перелистать страницы прошлого, как любимую книгу.
В новогоднюю ночь телефон так и не зазвонил.
Праздник она встретила одна: бокал шампанского, тарелка оливье, бой курантов. Загадала желание — какое именно, оставим при ней. Потом легла и уснула крепко.
Прошёл январь, за ним февраль. В начале марта позвонила Наталья. Голос звучал сухо, будто чужой.
— Мам, привет. Как ты?
— Всё хорошо. У тебя что-то произошло?
Небольшая пауза.
— Да нет, всё в порядке. Просто… соскучилась.
Ганна не стала напоминать, что соскучившиеся обычно не пропадают на три месяца. Лишь спокойно сказала:
— Приезжай, если хочешь.
Наталья появилась в ближайшие выходные — одна, без Виктора и детей. Позвонила у калитки. Ганна открыла, внимательно посмотрела на дочь — та осунулась, под глазами легли тени — и молча пригласила в дом.
За чаем Наталья долго собиралась с мыслями, вертела ложку, а потом всё же решилась:
— Мам, у нас с Виктором проблемы. Серьёзные.
— Давно?
— Уже месяца три. Он говорит, что я всё время занята работой, что у меня ни на что больше не остаётся сил. А мне кажется, он просто не понимает, как мне тяжело.
— А ты ему говорила, что тебе тяжело?
— Ну… не совсем прямо.
Ганна немного помолчала, добавила дочери чаю.
— Наталья, я не стану вмешиваться в вашу семью. Но одно скажу: люди не умеют читать мысли. Даже самые близкие. Если трудно — нужно говорить об этом вслух.
Наталья смотрела на мать с выражением, которое сложно было определить. То ли удивление, то ли неловкость.
— Ты на нас не злишься? — тихо спросила она. — За тот разговор.
— Злилась. Потом отпустило. Сердиться на детей — всё равно что сердиться на погоду: сил уходит много, а толку никакого.
Вечером Наталья уехала. Обняла мать крепко, по-настоящему, как в детстве. Ганна стояла у калитки, пока огни машины не исчезли за поворотом, и думала, что дочь справится. Упрямства ей не занимать — в мать пошла.
Сергей объявился в апреле. Не позвонил заранее — просто приехал в субботу утром, когда она возилась в огороде, высаживая рассаду. Скрипнула калитка, и Ганна, обернувшись, увидела сына. Сергей неторопливо направлялся к дому, спрятав руки в карманы, и по его виду уже можно было понять — разговор предстоит непростой.
