За ним последовали бри и прочие изыски. Вместо всего этого в холодильнике вскоре выстроились ряды банок с соленьями и вареньями — тем самым, что Остап обожал с детства.
— Мне это нельзя, — растерянно пробормотала я. — У меня язва, мне такое противопоказано…
— Да что ты выдумываешь! — отрезала Валентина тоном, который не предполагал споров. — Язва, надо же! Мы в голодные времена лопухи с лебедой ели — и ничего, на ногах остались. А у тебя, видите ли, язва… Это всё из‑за вашей магазинной химии, между прочим! А вот это…
Она кивнула на банки.
— Домашнее, со своего огорода. Смотри: огурчики — Остап их особенно любит. А тут помидорчики…
Шесть литровых банок заняли полку, словно маленький солёный десант, окончательно закрепившийся на чужой территории.
***
Вечером пришёл Остап. Увидев огурцы, он довольно прищурился:
— О, бабушка заходила?
— Как будто не заметно, — сухо ответила я.
— О, мои любимые огурчики… Вот это да!
Он с таким удовольствием захрустел ими, что я, не выдержав этого звука, ушла в спальню и плотно прикрыла дверь.
Это случилось в конце февраля. Затем начался Великий пост, и Валентина стала появляться у нас два раза в неделю. Она устраивала настоящие ревизии: приподнимала крышки кастрюль на плите, заглядывала внутрь и расспрашивала меня почти как следователь.
— Что это у тебя варится? Не мясо ли? Дай-ка понюхать!
— Это фасоль, Валентина.
— Фасоль? А почему такая жирная? Смотри-ка, жирные круги плавают!
Мы не были особенно религиозны, хотя по традиции освящали куличи, красили яйца и на Пасху разговлялись с размахом. Но спорить с Валентиной было бесполезно. Она напоминала стихию: оставалось лишь переждать и надеяться, что буря скоро стихнет.
***
И вот за неделю до Пасхи я вернулась домой раньше обычного. Голова раскалывалась, таблетки не приносили облегчения, и единственным желанием было поскорее добраться до постели и провалиться в сон. Я едва переставляла ноги, мечтая о тишине и покое, но в тот день рассчитывать на это, похоже, не приходилось.
