— Арсен, — произнесла Наталья, — ты слышишь, как твоя жена разговаривает?
Арсен вскинул взгляд. Сначала посмотрел на мать, затем перевёл его на Ирину. После — на Оксанку, застывшую с выражением человека, которого, по её мнению, задели несправедливо.
— Слышу, — спокойно ответил он. — И она говорит по делу.
Повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.
— Что? — Наталья даже отступила на шаг.
— Оксанка, прошу вас, — заговорил Арсен устало, без раздражения. — Вы человек хороший, я не спорю. Но нам правда тесно. Нас шестеро, мы и так едва размещаемся. Позвоните дочери. Помиритесь. Или найдите другое решение. Но дальше жить здесь вы не можете.
— Арсен! — Наталья вцепилась в его руку. — Это моя подруга!
— Мам, я всё понимаю. И люблю тебя. Но у меня в комнате сидит больная дочка, и завтра ей нечего будет есть на завтрак — потому что об этом никто не подумал. — Он осторожно освободил руку. — Так быть не должно.
Оксанка взяла со стула сумочку, щёлкнула замком.
— Я всё услышала, — произнесла она ровно. — Продолжать не нужно.
— Оксанка… — Наталья повернулась к ней.
— Наталья, не стоит. — Оксанка подняла ладонь. — Позвоню Мария. Как-нибудь помиримся.
Снизу привычно постучал Шаповал.
Виктор взглянул на сковородку с жарким и поинтересовался:
— Так что, есть уже можно?
Оксанка уехала в субботу с утра. Чемодан собрала за двадцать минут — быстро, по-деловому, будто подобное случалось с ней не впервые.
Наталья провожать не вышла. Сидела в комнате и громко постукивала спицами, подчёркнуто шумно.
Ирина открыла дверь.
— Счастливого пути.
— И тебе здоровья, — без обиды ответила Оксанка и, уже спускаясь по лестнице, обернулась: — Жаркое в холодильнике. На три дня точно хватит.
Дверь захлопнулась.
В коридоре стало свободнее. Относительно, конечно. Велосипед на прежнее место так и не вернулся — Мирослав ещё накануне молча вынес его на балкон с видом человека, восстанавливающего порядок.
За обедом Наталья молчала. Ела, не поднимая глаз от тарелки.
— Мам, — начал Арсен.
— Не надо.
— Я просто хотел сказать…
— Я сказала — не надо. — Она поднялась и отнесла тарелку к раковине. — Это была моя подруга. Мы дружили сорок лет.
— Она сможет приезжать. В гости. На день.
Наталья помолчала, а потом совсем тихо произнесла:
— На день она не поедет. Ей из Львов добираться.
— Тогда пусть на два дня.
Ответа не последовало. Она вышла на балкон и долго смотрела во двор.
Ирина убирала со стола. Орися, с температурой, устроилась на диване с кружкой куриного бульона — из магазинного филе, купленного утром. Виктор притулился рядом и тихо листал книгу, стараясь не шуметь. Мирослав за столом делал уроки; карандаш его ровно поскрипывал, без суеты.
Арсен вышел к матери на балкон. Встал рядом, плечом к плечу.
— Позвони ей, — сказал он.
— Зачем? Она обиделась.
— Позвони. Объясни всё. Она поймёт.
Наталья посмотрела на него искоса.
— А если не поймёт?
— Тогда позвони ещё раз.
Она тихонько хмыкнула. Едва заметно — но всё же.
Снизу Шаповал не постучал. Впервые за три недели.
В квартире по-прежнему было тесно. Шестеро в двухкомнатной — иначе и не бывает. Но тишина вернулась своя, домашняя. Та, к которой привыкаешь и без которой, оказывается, трудно.
Орися подняла голову от кружки:
— Мам, а завтра будут блины?
— Будут, — ответила Ирина.
— На той сковородке?
— На той самой.
