Остап, — произнесла Лариса, — ты слышишь, как твоя жена разговаривает?
Остап поднял взгляд. Сначала посмотрел на мать, затем перевёл его на Веру, а после — на Маргариту, стоявшую с выражением глубоко задетого человека.
— Слышу, — спокойно ответил он. — И она говорит по делу.
Тишина будто сгустилась, стала осязаемой.
— Что? — Лариса даже отшатнулась на шаг.
— Маргарита, прошу вас, — устало проговорил Остап, без раздражения. — Вы человек хороший, я не спорю. Но нам попросту тесно. Нас шестеро, мы и так с трудом размещаемся. Позвоните дочери, попробуйте помириться. Или найдите другой выход. Но дальше жить здесь вы не сможете.
— Остап! — Лариса вцепилась в его руку. — Это моя подруга!
— Мам, я всё понимаю. И я тебя люблю. Но у меня в комнате сидит больная дочка, и завтра ей нечего будет есть на завтрак, потому что об этом никто не подумал. — Он аккуратно освободил руку. — Так быть не должно.
Маргарита сняла со стула сумочку и щёлкнула замком.
— Я вас услышала, — произнесла она ровным голосом. — Продолжать не нужно.
— Маргарита… — Лариса повернулась к ней.
— Лариса, не стоит. — Та остановила её жестом. — Позвоню Нине. Как-нибудь уладим.
Снизу привычно раздался стук — это пришёл Петренко.
Богдан взглянул на сковороду с жарким и поинтересовался:
— Так нам теперь можно есть?
Маргарита уехала в субботу с утра. Чемодан собрала за считаные минуты — быстро и деловито, словно делала это не впервые.
Лариса провожать её не вышла. Сидела у себя в комнате и нарочито громко звенела спицами.
Вера открыла входную дверь.
— Счастливого пути.
— И тебе здоровья, — без обиды откликнулась Маргарита. Уже спускаясь по лестнице, обернулась: — Жаркое в холодильнике. Дня на три хватит.
Дверь захлопнулась.
В коридоре стало заметно свободнее. Относительно, конечно. Велосипед на прежнее место так и не вернулся — Павел ещё накануне молча вынес его на балкон с видом человека, который восстанавливает справедливость.
За обедом Лариса молчала. Ела, не поднимая глаз от тарелки.
— Мам, — начал Остап.
— Не нужно.
— Я только хотел сказать…
— Я сказала — не нужно. — Она поднялась и отнесла тарелку к раковине. — Это была моя подруга. Сорок лет вместе.
— Она сможет приезжать. В гости. На день.
Лариса помолчала, а затем едва слышно произнесла:
— На день она не поедет. Ей из Хмельницкого добираться.
— Тогда пусть на два.
Ответа не последовало. Она вышла на балкон и застыла, глядя во двор.
Вера убрала со стола. Екатерина, с температурой, сидела на диване с кружкой куриного бульона — из филе, купленного утром в магазине. Богдан устроился рядом и тихо, стараясь не шуметь, перелистывал книгу. Павел за столом делал уроки; его карандаш размеренно поскрипывал по бумаге.
Остап вышел к матери на балкон. Встал рядом, плечом к плечу.
— Позвони ей, — негромко сказал он.
— Зачем? Она обиделась.
— Позвони. Объясни всё. Она поймёт.
Лариса посмотрела на сына искоса.
— А если не поймёт?
— Тогда позвони ещё раз.
Она тихо фыркнула — едва заметно, но всё же.
Снизу Петренко в этот вечер не постучал. Впервые за три недели.
В квартире по-прежнему было тесно. Шестеро в двухкомнатной — иначе и не бывает. Но тишина стояла своя, домашняя. Та самая, к которой привыкаешь и по которой начинаешь скучать, стоит ей исчезнуть.
Екатерина оторвалась от кружки:
— Мам, а завтра блины будут?
— Будут, — ответила Вера.
— На той сковородке?
— На той самой.
