— Увы, Ганна, — я с притворным сожалением развела руками. — В нашей коммуне теперь действует жёсткая централизация средств. Все финансы перечислены вашему гениальному сыну. Так что обращайтесь прямиком в главное казначейство.
Ганна недовольно поджала губы и тут же схватила телефон. Разумеется, дозвониться ей не удалось.
Ближе к семи вечера в квартиру ворвался Владислав. Раздражённый, взъерошенный, с видом человека, только что пережившего финансовую катастрофу. Судя по выражению его лица, моё появление на совете директоров произвело эффект разорвавшейся бомбы.
Он ещё не успел стянуть пальто, как Ганна перешла в наступление:
— Владислав, срочно нужны деньги на керамогранит! Прораб уже ждёт! И я присмотрела замечательный пуфик в прихожую. Оплачивай!
И тут безупречная система домашнего патриархата дала серьёзную трещину. Униженный на работе Владислав, чьё самолюбие только что публично уязвили, внезапно понял, что дома его встречают не с почтением, а с очередными счетами.
— Какой ещё керамогранит? Какие пуфики? — вспыхнул он, в ярости швыряя кожаный портфель на пол. — Я вам что, печатный станок? Я один всех обеспечиваю, надрываюсь на работе, а вы только тянете деньги! Обойдёшься без пуфика! И плитку выберешь самую дешёвую!
Ганна застыла от неожиданности. От кого угодно она могла услышать отказ, но только не от своего обожаемого мальчика.
— Ты как с Ганной разговариваешь?! — возмутилась она, грозно надвигаясь на сына. — Я на тебя лучшие годы потратила! Я тебя вырастила, во всём себе отказывала!
— Да мне этот ремонт вообще не нужен! — продолжал кипеть Владислав, у которого нервы окончательно сдали. — У меня на работе из‑за ваших бабских интриг полный провал, а ты со своими счетами! Всё, бюджет закрыт! Режим жёсткой экономии!
Семейные узы кажутся прочными лишь до той поры, пока не начинается грубый раздел общего бюджета.
Лицо Ганны перекосилось от негодования. Подобного унижения её ранимая натура стерпеть не могла.
— Ах вот как?! Для родной Ганны денег жалко?! — сорвалась она на визг. — Я ни минуты не останусь в этом неблагодарном доме! Уеду в свою разруху, буду спать на голом бетоне, пусть мне будет хуже!
Я поудобнее устроилась в кресле и с едва заметной усмешкой наблюдала за этим впечатляющим спектаклем. Ганна с неожиданной для её возраста проворностью швыряла кофты и косметику в дорожную сумку. Владислав мрачно стоял в коридоре, даже не пытаясь её удержать — задетая мужская гордость не позволяла сделать шаг назад.
Через двадцать минут дверь за Ганной с грохотом захлопнулась.
Шум стих. Владислав тяжело опустился на обувную полку, устало потер виски и наконец взглянул на меня, ожидая если не поддержки, то хотя бы признания своей правоты.
