— Ты когда в последний раз вообще смотрела на себя в зеркало, София? Совсем распустилась, — Сергей с раздражением швырнул вилку на пустую тарелку, и фарфор тонко звякнул. — Сидишь тут, будто часть интерьера. Тебе перед моими знакомыми не неловко?
В нашей крошечной кухне, где и без того трудно было разминуться, сразу стало тяжело дышать. Пространство будто сжалось. Оксана поспешно принялась перекладывать салфетки, избегая встречаться со мной глазами. Тимофей — тот самый Тимофей, которого в институте уважительно называли профессором кафедры сопротивления материалов, — невозмутимо помешивал сахар в своей большой кружке и смотрел куда‑то поверх стены. Худощавый, слегка сутулый, в неизменном сером свитере, он всегда производил впечатление человека, живущего среди формул и графиков, где нет места семейным бурям.
— Сергей, у папы сегодня юбилей, — произнесла я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя пальцы похолодели. — Давай хотя бы сегодня обойдемся без этого. Мы и так собираемся вместе нечасто.
— Да я ничего не порчу, — усмехнулся он, и в этой усмешке сквозило самодовольство. — Просто называю вещи своими именами. За три года ты стала незаметной, как тень. Посмотри на своих родителей — они будто из другого времени. И ты туда же? В это тихое болотце, где предел мечтаний — новый сервиз?
Здесь он чувствовал себя полноправным хозяином. Сергей давно привык, что на его резкость отвечают воспитанной тишиной. Для него деликатность моих родителей означала слабость. Он был уверен: сила измеряется громкостью голоса и способностью подавить собеседника.
Я на секунду задержала дыхание, стараясь удержать хрупкое равновесие вечера, и, чтобы разрядить обстановку, решила переключить внимание на что‑нибудь нейтральное.
