Оксана заметила мужа раньше, чем он успел бы увидеть её.
Она заглянула в кафе «Корица» на Умань, чтобы оформить заказ на торт. До дня рождения Мирон Романенко оставалось всего четыре дня, и Оксана решила всё подготовить заранее: выбрать начинку, обсудить декор, согласовать доставку.
Заведение располагалось в трёх кварталах от офиса мужа, и после заказа она собиралась заскочить к нему — устроить небольшой сюрприз прямо среди рабочего дня.
За стеклом кружился мокрый снег вперемешку с дождём. Конец февраля в Киев редко радовал ясной погодой, и пока Оксана шла от метро, пальто успело отсыреть.
Она распахнула тяжёлую дверь, стряхнула влагу с воротника и шагнула внутрь.
На третьем шаге замерла.
Мирон Романенко сидел у окна за угловым столиком. Напротив него расположилась женщина лет тридцати с тёмными волосами, собранными в низкий хвост.
Оксана узнала мужа по силуэту спины.
Она машинально отступила за широкую колонну у входа, сама не понимая, зачем прячется.
Может, это коллега. Или клиентка.
Мирон Романенко работал юристом и часто встречался с разными людьми. Оксана знала об этом и никогда не позволяла себе беспочвенной ревности.
Она стояла неподвижно, наблюдая за ними. На столе — две чашки кофе, а в его руках — скомканная бумажная салфетка.
Этот жест был ей знаком: так он делал, когда нервничал перед тяжёлым разговором, подыскивая слова для неприятных признаний.
Слова долетали обрывками. В зале тихо играла музыка, и разобрать всё было невозможно.
Но несколько фраз прозвучали ясно.
— Я не могу вечно жить в этой лжи, но и разорвать всё сейчас… Это слишком сложно.
Женщина покачала головой. Оксана видела её профиль: ровный нос, тёмные брови, аккуратный подбородок.
— Ты обещал, что скоро всё решишь. Наши дети имеют право на полноценную семью.
Оксана прижала ладонь к губам — непроизвольно, чтобы не вырвался ни звук.
Внутри всё оборвалось. Дети.
Он сказал «наши дети». Не «твои», не «дети клиентки», а именно «наши».
Она ещё несколько минут простояла за колонной. Разговор продолжался, но смысл уже ускользал.
Слышался лишь гул в ушах и бешеный стук собственного сердца. Потом Мирон Романенко поднялся, помог женщине надеть пальто, осторожно коснулся её локтя.
Они направились к выходу.
Оксана шагнула глубже в сторону вешалок, среди чужих курток. Мирон Романенко и его спутница прошли мимо, даже не повернув головы.
Дверь захлопнулась, впуская внутрь влажный холод.
Официантка за стойкой подняла взгляд.
— Добрый день. Вы хотели сделать заказ?
Оксана несколько секунд смотрела на неё. Молоденькая девушка с косой через плечо, в бежевом фартуке с эмблемой кафе, улыбалась и ждала ответа.
— Нет. Я передумала.
Она вышла наружу и не сразу поняла, почему щёки стали мокрыми — из‑за тающего снега или из‑за слёз.
***
По пути домой Оксана пыталась восстановить в памяти, с какого момента всё пошло иначе.
В метро она держалась за поручень и смотрела в тёмное стекло, где мелькали огни тоннеля. Вокруг — обычные пассажиры: женщина с тяжёлыми сумками, студент в наушниках, пожилой мужчина с газетой.
Никто не смотрел на неё. Никто не знал, что её жизнь только что раскололась на «до» и «после».
Пять лет назад всё было по‑другому.
Они познакомились на дне рождения общей подруги. Мирон Романенко явился позже остальных — в светлом пиджаке и с бутылкой хорошего вина.
Он много шутил, легко смеялся, а узнав, что Оксана работает библиотекарем, не стал отпускать снисходительных замечаний. Напротив, расспрашивал о книгах, о читателях, о том, каково это — проводить дни среди полок с чужими историями.
Через три месяца они стали жить вместе. Спустя год сыграли свадьбу.
В то время Мирон Романенко только что получил повышение в юридической фирме и оформил ипотеку на квартиру в Ворзель. Не центр, зато спокойный район, рядом метро и парк.
— Здесь будет детская, — говорил он, показывая на небольшую комнату с окном во двор. — А пока можно сделать кабинет. Но потом обязательно детская.
Оксана помнила, с какой радостью слушала его. Его ладони на её плечах, уверенный голос, планы на общее будущее, которое они собирались строить вдвоём.
Каждую пятницу он приносил тюльпаны — без повода. В обед звонил просто так, чтобы услышать её.
Когда всё это исчезло?
Она пыталась найти точку отсчёта, но перемены подкрались незаметно, словно пыль, оседающая на книжных полках.
Сначала Мирон Романенко стал задерживаться в офисе. Потом перестал звонить днём.
Позже начал уходить от разговоров о детях.
Год назад Оксана решилась спросить прямо. Ей исполнился тридцать один, и они давно планировали начать попытки после тридцати.
— Не сейчас, — сказал Мирон Романенко. — Давай ещё немного подождём.
Чего именно — он не уточнил. И Оксана не стала настаивать.
Она убеждала себя, что муж перегружен работой, что ему требуется время, что всё постепенно наладится.
Потом появились упрёки. Сначала едва заметные.
— Ты забыла купить молоко.
— Почему в ванной опять беспорядок?
Оксана старалась быть внимательнее: писала списки, чаще убирала, готовила сложные блюда, которые раньше Мирон Романенко так хвалил.
Но замечания становились серьёзнее.
— Тебе стоит заняться собой. После Нового года ты набрала пару килограммов.
— Может, найдёшь что-то поинтереснее? Библиотекарь — это несерьёзно.
Оксана уже восемь лет работала в районной библиотеке на Херсон. Ей нравилась эта тишина среди книг, постоянные читатели, которых она знала по именам, спокойный ритм, оставлявший место для мыслей.
Зарплата была скромной, но Мирон Романенко зарабатывал достаточно, и нужды они не испытывали.
Она объясняла его слова усталостью, напряжением.
Возрастом — ему недавно исполнилось тридцать пять, и, возможно, он переживал внутренний перелом.
Теперь она понимала, что кризис был совсем другого рода.
