Наверное, только чудом.
Данило при первой возможности исчезает в гараже. Там у него стоит мерседес девяностых годов — перебирает его без конца, что‑то чинит, подкручивает. С гаечным ключом ему, похоже, куда проще, чем с собственным ребёнком. Вернётся с работы, поужинает — и снова туда. А если не в гараже, то в телефоне: высматривает запчасти, читает объявления. Юлия тоже не отстаёт — уткнётся в экран, будто в нём сосредоточен весь её мир. Листает ленту, ставит лайки под фото подруг, подолгу зависает на страницах интернет‑магазинов. Им бы только сунуть Богдану планшет, чтобы не кричал и не путался под ногами. А он рад: включит мультики на полную громкость, уставится в экран и может просидеть часами. Стоит выключить — начинается буря. Или принимается скакать по дивану, пока не навернётся. Лишь бы без травм обошлось.
Словом, воспитание идёт само по себе. Никто толком им не занимается. Вот и растёт Богдан, как трава на ветру: что вздумается — то и делает. Пределы дозволенного ему неведомы, слово «нельзя» будто не существует, на замечания — ноль реакции. Хорошо хоть аппетит есть и по ночам спит — уже спасибо.
Оксана честно брала его на прогулку раз в неделю, по воскресеньям. А в остальное время — уж извините. Ей всего пятьдесят, она работает, у неё своя жизнь: подруги, театр, дача, грядки, цветы. Хочется и отдохнуть, и книгу спокойно почитать, и в баню сходить, а не слушать бесконечные вопли и носиться следом. Другая Оксана живёт далеко, на родине Юлии, в Узине.
— Оксана! Смотри! — Богдан выскочил из комнаты с пластиковым ведёрком на голове. Глаз не видно, только узкая щель между краем и лбом. — Я робот! Вжих-вжих! Всех уничтожу! Тра-та-та! — он врезался в тумбочку, сбил ключи, расхохотался и умчался обратно, грохоча пятками.
Оксана поймала себя на том, что пальцы сами сжались в кулак. И где‑то ниже спины так и зудело — всыпать бы ремня, как раньше делали. Не из злости, а для порядка. Чтобы сидел спокойно, слушался, понимал, что есть авторитет и рамки. Данило она растила строго — и вырос толковым: работает, семью обеспечивает, машину восстановил. А Богдана попробуй тронь — сразу разговоры про обиду и травмы. Нельзя ни прикрикнуть, ни запретить, ни, упаси бог, шлёпнуть. Только договариваться. Да с ним разве договоришься? Маленький, как зверёк, одни инстинкты.
Но нельзя. Времена другие. Обидятся, скажут: Оксана старой закалки, портит ребёнка, ничего не понимает, от жизни отстала.
— Богдан! Иди одеваться! — позвала она, стараясь придать голосу строгость. — Быстро! Считаю до трёх!
— Не-е-ет! — донеслось из комнаты. — Я робот! Роботы не одеваются! Они воюют!
— Если робот не гуляет — он ржавеет, — невозмутимо ответила Оксана, заходя внутрь. — Снимай ведро и марш сюда.
Картина маслом: посреди комнаты на ковре, усыпанном деталями «Лего» так, что шагнуть негде, восседает Богдан. На голове перевёрнутое ведёрко, в руках машинка, которую он гоняет по полу, изображая танковые гусеницы. Телевизор орёт так, что звенят стёкла. Вокруг — книги, подушки, фломастеры без колпачков, одинокий носок.
— Иди сюда, будем колготки надевать. И ведро снимай, сколько можно повторять!
— Не хочу колготки! — взвизгнул Богдан и, извернувшись, попытался юркнуть под диван. Его излюбленный приём — забиться в щель, куда взрослым не дотянуться, и оттуда хихикать над их беспомощностью. Пришлось Оксане растянуться на полу…
— Не пойду гулять! — вдруг сменил он тактику. — Хочу мультики!
— Поздно, — отрезала Оксана, натягивая на него колготки. — Решили гулять — значит, гуляем. И без фантазий.
— А конфету дашь?
— Сначала оденемся, потом обсудим.
Из спальни — тишина. Юлия даже не шелохнулась. Ни звука, только редкое постукивание — видно, переписывается в чатах, делится с подругами, как ей непросто.
— Юлия, мы пошли! Вернёмся часа через два!
Из-за двери прозвучало невнятное «угу», и Оксана лишь покачала головой. Хоть бы вышла, рукой ребёнку махнула. Но нет — телефон важнее.
Богдан колобком скатился с лестницы.
